Православный психолог в Москве

Видеть себя: в плену «православных взглядов»

– К вам, по-видимому, чаще, чем ко многим вашим коллегам приходят люди верующие, православные, в основном, очевидно, женщины. Не могли бы вы набросать в общих чертах среднестатистический портрет вашей собеседницы в платочке?

– Ну, женщины «в платочках» ко мне попадают редко. По разным причинам. Те, которые действительно соответствуют этому образу – смиренной, кроткой, несущей свой крест христианки, во мне не нуждаются.

Как бы ни была тяжела их жизнь, у них есть свои внутренние основания ее не менять. Она может быть для них не просто терпима (т.е. хватает сил ее терпеть), но даже радостна, если в этом терпении есть смысл, если через скорби человек приближается к Богу, чувствует Его присутствие в своей жизни. Говорят же, где умножается скорбь, там преизобилует благодать. Другие, у которых обстоятельства их жизни ничего, кроме внутреннего ропота, не вызывают, к психологу может быть и пошли бы, но…

– Батюшка не велит?

– Да, часто и батюшка. Это вообще распространенное в православной среде представление: психолог хорошему не научит, станет «отвращать от Бога». И правда, чем он может помочь, если «даже Бог мне не помог? Вот я молюсь, исповедуюсь, причащаюсь, а уныние (гневливость, блудные мысли, желание смерти и т.д.) меня не оставляет?». А кто-то, не найдя решения своих проблем в Церкви, и пошел бы к психологу, да нет денег, ведь услуги эти платные и недешевые.

– И все же эти опасения понятны, разные бывают психологи, и к разному они ведут, иногда довольно странными путями, техниками, нет?

– Да. И все же это не значит, что любой психолог опасен. Есть ведь и верующие психологи, которые тоже «под Богом ходят» и стараются соотносить свою работу с заповедями Божьими.

И все же когда совсем прижмет, даже православные люди до психолога доходят. В большинстве своем это, конечно, женщины (мужчины вообще реже обращаются к психологам). Мои «женщины в платочках» – обычные люди разной степени воцерковленности – думающие, понимающие, что психолог такой же специалист в своей области, как и врач-кардиолог, гинеколог, юрист – в своей. Многие из них честно пытались решать свои проблемы исключительно «духовными средствами» – молясь, исповедуясь, причащаясь, но ситуация не менялась, а терпеть сил больше не было.

– Странно, а как же «вера твоя спасла тебя»? Как вера может не спасти, молитва не вывезти?

– И спасает, и вывозит – примеров тому нет числа, но слишком часто люди оказываются заложниками своих искаженных представлений о той же вере, о православии. И годами живут в плену своих так называемых православных взглядов, в которых от православия, от христианства не осталось почти ничего.

Происходит это обычно, когда к Евангелию или мыслям святых отцов примешивается нечто, что совершенно искажает их суть. Как в задачке с шестью спичками, из которых нужно выложить четыре треугольника. Не пробовали? Задача не решается, если пытаться построить треугольники на плоскости. А в трехмерном пространстве решение находится сразу же – трехгранная пирамида. Такого ограничения – строить в плоскости – в условии задачи не содержится, человек так ее понял, привнес в нее это условие сам. И сделал задачу безнадежной, неразрешимой.

Такая «отсебятина» есть во взглядах любого человека, но именно «православные» очень сопротивляются попыткам взгляды, которыми они руководствуются в своей жизни, пересмотреть, подвергнуть анализу, найти в них ту самую ложку дегтя, которая, как известно, бочку меда портит. Считая свои взгляды и убеждения христианскими, то есть истинными, они блокируют саму возможность увидеть эти невольные, бессознательные искажения истин, ведь они освящены, в их глазах, авторитетом Церкви.

– Например? Какие это взгляды и убеждения?

– Например, «цель жизни христианина – спасение души». С чем тут спорить? Но вот выясняется, что спасаться – это значит, непременно терпеть и мучиться. Ведь если не мучаешься, не спасешься. Поэтому лучше я буду тайно ненавидеть своего мужа, мечтать по ночам «вот бы он умер, а я была бы честная вдова!» и все-таки жить с ним, потому что «развод – это грех».

Вряд ли это спасительнее для души, чем честное признание себе самой: «Моя жизнь с мужем не была бы столь мучительной для меня, если бы я не терпела то-то и то-то, делая вид, что все «нормально», если бы я давала мужу возможность узнать, как на самом деле обстоят дела. Ведь вводя в заблуждение мужа, то есть обманывая, понимаете, обманывая его, я вряд ли исполняю свой «христианский долг терпения». Но если признать, что «терпеть» ценой ненависти – это никак не добродетель, что некоторые вещи терпеть не нужно и для обоих вредно, тогда высвободятся силы для главного, для любви.

Или другая «истина» – о всепрощении. «Надо всё прощать!», – говорит такая «православная» жена, скрывая от мужа свои обиды и копя их. Прощать-то надо, но почему не сказать человеку, что он регулярно, не понимая этого, наступает тебе на мозоль? Ведь он может этого и не делать, если будет знать, как в действительности обстоят дела, видеть реакцию. В психологии это называется «давать обратную связь».

К чему на практике приводит такое «всепрощение»? К скрытой, затаенной ненависти к обидчику, потому что «прощать» и «скрывать обиду» – не одно и то же. Человек может без устали повторять: «Я не должен обижаться, я должен все прощать», не замечая, что к прощению это вовсе не приводит. Как говорят на Востоке, хоть сто раз скажи «халва», слаще во рту от этого не станет.

– Но увидеть все это в себе – ненависть, обман, искажения – действительно трудно. Как это вообще возможно?

– Как ни удивительно, увидеть себя без прикрас зачастую оказывается легче людям, не считающим себя верующими. «Православные» (в кавычках – потому, что до настоящего православия многим из нас еще далеко) слишком твердо уверены в своей правоте, в том, что их вера автоматически обеспечивает их системой правильных установок, форм поведения и совершенно защищает их от сомнений, сомнений в себе. Поэтому с внутренней честностью именно у «православных», как ни странно, слабовато.

Хотя, казалось бы, спасение души требует именно такого, честного, внимательного взгляда на то, что в ней, в душе творится. Вот мы просим в молитве: «Даждь мне, Господи, видение грехов моих!», иначе в чем мне каяться, что исправлять (с Божьей помощью) в себе, если внутреннее состояние своей души я не осознаю?

– Видеть себя, но этому собственно и исповедь учит. Но как этому научиться, ведь это, снова повторю, страшно сложно!

– Сложно, потому что укрыться за буквой, за формой гораздо проще. Агрессивный муж оправдывает свое разнузданное поведение заповедью «жена да убоится мужа своего». Чего на самом деле должна бояться жена? Огорчить своего мужа, потерять его любовь (здесь дело обстоит так же, как со «страхом Господним»). Но мужу удобно думать, что главное в этой заповеди, чтобы жена боялась, а это значит, что ее нужно устрашать.

«Православные» часто предпочитают закрывать глаза на то, как обстоят дела на самом деле, еще и потому, что задают себе слишком высокую планку, стараясь быть «преждевременно святыми», то есть вести себя с формальной точки зрения правильно, безупречно. Но сосредоточившись на внешнем благочестии, человек утрачивает доступ к своему внутреннему миру, перестает видеть движения своей души.

– Верно ли я понимаю, что и в этом состоит ваша работа, помочь человеку увидеть себя, свою душу?

– И в этом тоже. Смотря с чем человек приходит.

Семейное счастье: Насилия нельзя принимать

– Счастливыми хотят быть все: и верующие, и неверующие. Это так естественно и понятно, и все же в православной среде распространено убеждение: не счастьем единым жив человек. Земное счастье – не наша цель, мы берем выше, наша цель – быть с Богом, спасаться и этому радоваться.

– А что здесь спасению души противоречит? Вот я взяла как-то из энциклопедии определение счастья. Оказывается, это состояние человека, которое соответствует наибольшей внутренней удовлетворенности условиями своего бытия, полноте и осмысленности жизни, осуществлению своего человеческого назначения.

– То есть счастье – это состояние гармонии? Если ограничить вопрос о счастье рамками семейной жизни – как этой гармонии достичь в семье? Как победить сложившуюся рутину отношений, нужно ли ломать выработанные годами семейной жизни роли?

– Вовсе не обязательно их ломать! Роли тоже нужны, ведь по сути это «фольклорное» предписание» того, как человек должен себя вести для выполнения некоей функции. Не обязательно матери или жены. И если ролевые ожидания супругов соответствуют друг другу, проблем не возникает.

Что касается «рецепта счастья», то давайте отталкиваться от его определения. Что там главное? Внутренняя удовлетворенность или, как вы верно заметили, состояние, когда человек находится в ладу со всем миром, в гармонии с ним. И с собой, в первую очередь. Удовлетворенность – не цель, а следствие, результат гармоничных отношений человека с миром, согласованности с ним. Вот к этому и надо стремиться. Стремление к счастью не есть стремление к удовольствию. Чтобы быть в ладу с миром, надо к нему «прилаживаться» т.е. и потрудиться, и в чем-то ограничить, подстроить себя, свое звучание к звучанию близких, стремясь не столько к унисону (это скучновато!), а к слаженному многоголосию, со-гласию.

– Вы помянули о том, что женщины обращаются к психологу чаще. Может ли женщина, одна, своими усилиями наполнить счастьем свою и своей семьи жизнь?

– Думаю, это возможно, не зря же Серафим Саровский говорил: «Стяжи дух мирен, и тысячи рядом с тобой спасутся»! Легко ли это? Конечно, нет. Всем ли под силу? Тоже вряд ли. Но чтобы такое стало возможным, женщине необходимо осознавать свою роль в семье, роль устроительницы и хранительницы семейного очага. И стремиться ее исполнять. При правильном внутреннем настрое это не так уж трудно. А может, и вовсе не трудно, а легко и радостно.

Вот у Киплинга, например, есть вовсе не православный, но вполне точный образ правильного настроя женщины. В сказке про кошку, которая гуляет сама по себе. Именно в состоянии гармонии с миром женщине открывается суть и предназначение окружающих ее существ, их нужды и то, как можно установить с ними добрые и взаимополезные отношения.

– Интересно, насколько важно устроительнице и хранительнице семейного очага уметь терпеть? Без терпения в семейной жизни явно не обойтись, «друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов», но до какой степени нужно терпеть? Чего терпеть все же не стоит?

– Ну, это каждый решает сам. Не то, чтобы решает, а чувствует, что он может терпеть, а чего нет. Говорят же, что русскому хорошо, то немцу смерть. Да и что означает ношение тягот, к чему призывает апостол? Тягота – это тяжелая ноша, бремя, а вовсе не дурной нрав или распущенность. Помогайте друг другу нести свою ношу по жизни, вот о чем, мне кажется, здесь речь.

Да и что значит терпеть? Мучиться? Или относиться терпеливо, то есть кротко, к особенностям характера своих близких, не пытаясь их изменить, переделать? Понимать, что все люди разные, и что из зайца не сделаешь тигра, а из тигра – зайца? Конечно, такое терпение необходимо. Но Вы ведь имеете в виду и нечто другое. Чего нельзя принимать? Насилия.

Бог дал нам всем свободную волю и на нее не посягает, не принуждает нас насильно к добру, к соблюдению заповедей и т.д. Почему же мы позволяем себе такое? Граница моей свободы пролегает там, где начинается свобода воли другого человека. Я вольна поступать, как считаю нужным, если от этого не страдает другой человек, не ущемляется его воля.

– Ну, да, но как только начинается эта борьба за границы, за свою территорию – сразу же наступает война. Тут важно, наверное, нащупать, в какой форме давать отпор? Или на ваш взгляд, открытые военные действия – это нормально?

– В какой форме? Конечно, в словесной. Только фразы типа «Как ты смеешь со мной так разговаривать?!» не только не помогают, но даже вредят. Слово должно быть спокойным и твердым. «Я так поступить не могу» (при условии, что действительно не могу поступить по-другому) или «Я сделаю то-то и то-то, потому что считаю это нужным (правильным, справедливым и т.д.)», при условии, что это не ущемляет права и интересы другого человека. Надо научиться считаться с волей другого так же, как со своей. Может быть, это и есть одна из форм исполнения заповеди «возлюби ближнего как самого себя».

Что касается военных действий, то ответ здесь простой (только исполнить его трудно) – не хочешь воевать, не воюй. Известно ведь, что войну легче развязать, чем прекратить. Агрессия порождает ответную агрессию, требует мести за нанесенную обиду – возникает порочный замкнутый круг, разорвать который нелегко, потому что каждый из супругов видит только агрессию партнера, но не видит свою. Или видит и свою, но считает ее оправданной, ведь он «только отвечает» на возмущение, оскорбления или как теперь говорят, «наезды» другого.

Семейные баталии бывают такими затяжными, потому что каждый из супругов считает, что он прав, а другой нет. Каждый хочет настоять на своем, заставить другого свою «правду» признать. Хочет победы.

Дети: невольник – не богомольник

– Эту победу православные родители хотят одержать и над собственными детьми. Многие православные мамы волнуются, что будут отвечать за детей на Страшном суде и этим оправдывают свое насилие над ними.

– Отвечать каждая из них будет не за поступки детей, которым Бог так же дал свободную волю, а за свои собственные, за то, какой матерью она была. И «чадородием жена спасается» не потому, что выносила и родила, а потому что материнство пробуждает в женщине (обычно!) способность к самоотречению, избавляет от эгоизма. Возможность исполнения заповеди «любить другого как самого себя» матери дается самой природой – особенно ярко это видно в случаях с больными детками, которых матери часто любят не просто как себя, а больше чем себя.

Но «православная» мать может пренебрегать своими материнскими обязанностями, запускать домашние дела, прикрываясь тем, что избирает «благую часть» – хождение в храм, паломнические поездки и т.д. – как Мария, а не как Марфа, которая «хлопочет о бренном» или тем, что «в праздники делать ничего нельзя, это грех». Конечно же, нерадивой может быть не только «православная» мать, но у той, по крайней мере, нет такой уважительной «отмазки».

– А если ребенок не хочет идти в церковь? Уговаривать, подкупать или пусть? Например, ребенок четырех-пяти лет?

– Я думаю, надо исходить из того, что ребенок пяти лет не в состоянии сознательно «ходить в церковь». Может ли он пойти туда один, без мамы? Нет. Понимает ли он смысл причастия? Может ли участвовать соборной молитве, вникать в нее, во время Богослужения? Вряд ли. Надо ли, чтобы ребенок в церковь ходил, не вполне понимая, что же там происходит? Чтобы причащался? Конечно, да, если мы хотим, чтобы наши дети были членами Церкви как Тела Христова, приобщались Ему через причастие, чтобы впитывали в себя наше отношение к храму, службе, причастию, православию. А это возможно только в том случае, если ребенку с матерью хорошо. И если ему с ней хорошо, то ему практически все равно, где быть – дома, на улице, в храме.

Ребенок, который хочет идти в храм, хочет этого потому, что туда идет мама (или папа, если с папой есть такой контакт). Контакт с ребенком, способность родителей чувствовать потребности ребенка и отвечать на них – залог того, что ребенок воспримет то, что родители хотят в него «вложить».

– С маленькими детьми все понятно, но когда они вырастают, в подростковом возрасте в церковь они часто отказываются ходить, бунтуют. Можно ли, нужно ли тут что-то делать?

– Мне думается, это бунт не против церкви как таковой, а против принуждения. Невольник, говорят, – не богомольник, но мы из страха, что подросток «отобьется от храма», «впадет в соблазны этого мира и погибнет», насилуем его свободу совести. Страх, вообще, плохой советчик. И никакой прямой зависимости между тем, ходит ли сегодня подросток под нашим нажимом в храм или нет, и тем, что «из него вырастет», нет.

Многие из нас, сегодняшних верующих, выросли вообще в атеистических семьях, не верили в Бога, однако, Господь, что называется, и нас привел. Почему же Он должен оставить без попечения наших детей? Верьте сами, и ваш пример не останется незамеченным. Но верьте, а не только машите руками, крестясь по каждому поводу или поминая имя Господа всуе. Работайте над собой, Господь не сделает за нас нашу работу, потому что мы с Ним со-работники.

Фото: svavva.ru

– За последние лет двадцать мир снова сильно изменился, в том числе и отношения между полами стали осмысляться иначе. Даже в подростковых сериалах, книгах, да везде. Дети не слепые, как помочь им сохранить целомудрие, не превращая их в оранжерейные растения, как снабдить их иммунитетом?

– Иммунитет же «тренировать» надо (шутка). Устойчивость к разным «вредностям» в стерильной атмосфере не возникает, да и под «стеклянным колпаком» ребенка все равно не удержишь. В мире вообще много опасностей, много рисков, поэтому надо учить ребенка любого возраста различать добро и зло, чтобы он мог давать оценку разным явлениям жизни, делать свой сознательный выбор отношения к ним. Мог противостоять давлению референтной группы – значимых для него людей, дворовой компании, одноклассников – или рекламы.

А для этого нужно учить его свое мнение иметь и при необходимости отстаивать. Они должны знать и наше мнение по поводу спорных, острых вопросов, и наше отношение к «соблазнам», но принять их во внимание ребенок, любого возраста, может, если мать или отец – самые значимые для него люди. А для того, чтобы оставаться такими для наших детей, мы должны беречь самое главное – доверие ребенка, контакт с ним.

Из милиционеров — в психологи

— Вы раньше работали в милиции, потом стали психологом. Нетипичный сюжет, прямо скажем.

— Да, в целом нетипичный. Когда я работал в органах правопорядка, у меня уже было второе, психологическое, образование, полученное как дополнительное, когда я учился в Академии МВД, в начале 1990-х годов. Надо сказать, что уровень преподавания там был очень серьезный, причем, что важно, нас нацеливали на практическую работу с людьми, особенно с людьми, оказавшимися в тяжелой жизненной ситуации и в первую очередь с жертвами криминальных преступлений. То есть у меня было два высших образования: одно юридическое, другое психологическое. И когда впоследствии я работал на разных оперативных должностях, то полученные психологические знания использовал ситуативно, они у меня оставались как бы на заднем фоне.

— Как же так получилось, что Вы вдруг стали православным психологом?

— Знаете, меня самого удивляет эта траектория: из милиционеров — в психологи. Ведь у меня никакого особого интереса к психологии тогда не было! Трудно поверить, что можно однажды поехать в Троице-Сергиеву Лавру и вернуться другим человеком, с совершенно другими мыслями, мировоззрением, желаниями.

— Почему трудно?

— Потому что, глядя со стороны, по-моему, тяжело в это поверить. Вообще, мне очень трудно про это говорить, это ведь было настоящее чудо. В самых общих чертах: однажды совершенно случайно я съездил в Троице-Сергиеву Лавру и приложился к мощам преподобного Сергия Радонежского. И вдруг прямо по дороге обратно в Москву понял, что нахожусь не на своем месте. Внезапно возник­ло ясное желание помогать больным раком. В это время, кстати, и у моей мамы был рак в последней стадии, который после той поездки неожиданно перешел в стойкую ремиссию, удивив врачей. Иду, увольняюсь — и устраиваюсь работать психологом в Российский онкологический научный центр им. Блохина Академии медицинских наук и волонтером в Первый хоспис для детей с онкозаболеваниями.

Наверное, возникает вопрос: если человек совершает такие кульбиты, то как он столько прослужил в милиции и как ему доверяли оружие (улыбается). Но уверяю, это было совсем нормально, просто Бог посетил. Хотя со стороны, возможно, это действительно выглядело странно.

— То есть Вы ушли из милиции не потому, что разочаровались в этой работе?

— Нет. Никакого разочарования не было. Просто когда человека посещает Бог, жизнь видится ему под несколько иным углом и в ней появляется другой смысл и другие точки приложения, а соответственно, открываются и другие места служения.

— Спрашиваю, потому что в обществе много предубеждений против этой профессии…

— В милиции (а сейчас в полиции), как и везде, разные люди. Могу сказать, что за время службы я видел в силовых структурах совершенно потрясающих людей, самоотверженных, которые действительно болели за дело. А эти предубеждения вызваны и незнанием реальной обстановки в милиции, и какими-то личными проблемами, комплексами, ну и, бывает, ошибками сотрудников милиции. Да и вообще, всегда не любят тех, кто следит за порядком. Вот, например, школьники, они любят учителей? К тому же сейчас ведь очень многие строят свои представления об органах правопорядка на основе дурацких телесериалов!

— Но из-за чего Вы все-таки ушли?

— Я не знаю, как об этом рассказать. Ну как объяснить то, что с тобой происходит за несколько часов? Когда все меняется внутри, и ты понимаешь, что ты не там, где надо.

— А есть что-то общее в работе оперативного работника и психолога?

— Одно из важных профессиональных качеств опера — это способность к системному объективному анализу любой информации. Важно для оперативника и понимание психологии разных людей. Но просто вызубрив учебники и сдав зачеты, профессионалом не станешь. Сотрудник органов правопорядка должен иметь живой, быстрый ум, нестандарт­ное мышление, ответственность, внимательность, гибкость, правильную мотивацию, доброе сердце. Должна быть и честность, определенная личностная прямота, чтобы суметь увидеть и высказать ту правду, которую человек от себя очень часто прячет. Эти же качества важны и для практикующего психолога. Он должен очень трезво, очень критично относиться к тому, чтó человек, обратившийся к нему за помощью, о себе рассказывает (потому что людям свойственно что-то приукрашивать, что-то скрывать, что-то произвольно интерпретировать). И обычно он должен говорить пациенту правду, пусть подчас и неприятную. Да, психолог иногда должен быть и жилеткой, куда можно поплакаться, но жилетка эта может быть и достаточно жесткой, так сказать, бронежилеткой. То есть человека надо понять, надо дать ему выплеснуть чувства, но после этого четко обозначить суть его проблемы и ответственно предложить реальные способы ее решения. Это может восприниматься как жесткость, но это часто необходимо.

Храм Воскресения Христова на Семеновской, г. Москва. Фото Lodo27

Проблемы: психологические или духовные?

— Итак, Вы решили стать психологом. А зачем вообще в храме психолог? Ведь там уже есть священник.

Материал по теме

Катастрофические вопросы

Почему добрый Бог допускает массовую гибель и страдание людей? Правильно ли бояться катастроф христианину и как можно победить этот страх?

— Действительно, в самом храме психолог не нужен. Он же не участвует как психолог в богослужении. Разве что в свободное от своей работы время помогает — алтарником. Я именно так иногда и делаю.

Но психолог может работать при храме, давая психологические консультации. И это, между прочим, тоже социальное служение и церковное послушание. Психолог таким образом занимается очень важным делом, помогая священнику в душепопечительстве. Пусть служение и другое, но именно служение.

— А зачем вообще люди идут к психологу при храме, когда в самом храме уже есть священник? Почему они не идут сразу к священнику?

— Далеко не в каждом храме священник всегда доступен, не всегда у него достаточно времени, не всегда достаточно знаний и опыта, чтобы помочь в решении не духовных, а психологических проблем (хотя они часто бывают связаны). Обычно к священнику все-таки идут решать духовные вопросы. Но поскольку человек трехсоставен (дух, душа, тело), то логично предположить, что человек за помощью в духовных вопросах должен идти к священнику, с душевными немощами — к психологу, а с болезнями тела обращаться к врачам. И если у человека существуют психологические проблемы (а они есть практически у каждого), то ими надо заниматься профессионально.

— С какими проблемами работает ваш Центр?

— Мы не работаем с психическими заболеваниями (на это есть психиатры) и зависимостями, специалисты нашего центра, бывает, работают с неврозами, психосоматикой, психологическими проблемами детей, но основное направление — кризисы. Кризис — это тяжелое состояние, поворот. Это и семейные проблемы, и тяжелые разводы, и психологическое состояние во время тяжелой болезни, и переживание насилия, и состояние после смерти близкого, и некоторые другие. Сейчас мы еще занимаемся работой с беженцами, реабилитацией и адаптацией людей, которые находились в зоне боевых действий. И, конечно, часто люди в храм приходят со стороны, они про Церковь почти ничего не знают, просто попали в тяжелую ситуацию и во многом от отчаяния идут в храм. Они переживают кризис, а это очень тягостное состояние. И с ними должен поработать профессионал, который будет и специалистом, и миссионером. Например, пришел человек в горе, и надо понять, на какой стадии горевания находится этот человек, как именно он переживает свое несчастье, какие ресурсы можно ему предложить, на какие вопросы он должен получить ответ, чтобы ему стало легче, и так далее.

— А разве священник не может это делать?

— Дело в том, что не каждый священник это делать умеет. Священнослужителей пока не учат, например, психологии горя. Поэтому тут можно наделать ошибок. Вот, скажем, если вдруг придет человек и скажет, что он хочет себя убить, то что должен сделать батюшка?

— Если священник станет говорить о том, что это великий грех, это что, будет ошибкой?

— Чаще всего да.

— Почему?!

— Да потому что, если человек задумался о самоубийстве и желает закончить жизнь, он уже не верит Богу! Или как минимум верит Ему недостаточно, не доверяет. Поэтому на него богословские аргументы не действуют. Он пришел с внутренней болью, и его сначала надо суметь понять, принять, утешить, а потом уже и дать нужный и понятный ему совет. И непременно привести такие аргументы, которые бы он понял и мог бы оценить, а не выстраивать сложные богословские конструкции или проповеди читать. Кроме того, надо определить тип личности, быстро и профессионально оценить его состояние и степень его адекватности, а также, задавая вопросы, стараться понять степень его решимости. Скорее всего, священник без специальных знаний и опыта работы с суицидентами сделать это не сможет. Ведь одному в такой ситуации надо рекомендовать лекарство — антидепрессанты. Другому — почитать понятную книгу, а третьего надо нагрузить посильным служением, помочь, пожалеть и так далее.

Настоятель храма Воскресения Христова на Семеновской архимандрит Августин совершает литию. За ним второй справа помощник настоятеля и алтарник Михаил Хасьминский

— Но ведь раньше никогда психологов при храмах не было.

— Конечно, не было. Раньше много чего не было: ни психологов, ни психиатров, ни антидепрессантов. Раньше и люди были мудрее, да и кризисы протекали проще. Конечно, у них тоже умирали близкие или были какие-то проблемы в семье, но они внутренне были устроены иначе. Например, будучи православным, можно понять, в чем состоит смысл жизни и страданий, зачем создавать семью и так далее. Раньше люди в большинстве своем знали ответы на эти вопросы. Сейчас совсем не то.

Раньше никому бы в голову не пришло сказать «не плачь» человеку, у которого только что умер близкий. Были даже ритуалы плача, институт плакальщиц. Когда кто-то умирал, его все спокойно оплакивали, если можно так выразиться. Никто не уводил в сторону детей и не врал им, что дедушка надолго куда-то уехал.

Или разводов тогда почти не было, потому что люди семьями приходили к мудрому батюшке. Сейчас кто так приходит, много ли таких людей? Разводов огромное количество, но люди если и идут куда-то, то скорее к светскому психологу, в основе воззрений которого нет Божиих законов как абсолютной системы координат. Ну, соответственно, и структурировать ничего не получается. Вот и оказывается, что психологов много, а психологическое состояние населения оставляет желать лучшего.

— Тут можно заметить, что в этом есть своя логика. Если психология — это наука, то она должна описывать психологическую реальность, а не оценивать ее по принципу «хорошо» или «плохо».

— Но ведь эти оценки — тоже интерпретация психологической реальности! Я убежден, что большинство психологических проблем современного человека возникает оттого, что люди не выполняют заповеди Божии.

Безоценочность секулярной психологии — это примерно то же, как если бы санитарный врач на вопрос «руки мыть — это хорошо или плохо?» отвечал, что не может дать однозначного ответа. Это было бы нормально? Мой опыт убеждает меня в том, что почти любая кризисная психологическая проблема на самом деле упирается в проблему духовную. Уточню: речь именно о психологических проблемах, а не о психиатрических. Там, конечно, причины могут быть в соматике, в наследственности, в сопутствующих заболеваниях.

Профессиональное душеведение

— Каким людям нужен православный психолог? Маловерующим или даже просто впервые пришедшим в храм? Или воцерковленным тоже?

— Есть и очень верующие люди, которые обращаются к психологу. Ко мне на консультацию приходили даже настоятели храмов. Они тоже могут, например, тяжело переживать смерть близкого человека или советоваться о проблемах в семье.

Проблема бывает еще и в том, что некоторым священникам просто не удается говорить на одном языке с приходящими к ним людьми. Их правильные рекомендации — смиряться, терпеть, молиться и поститься — часто может воспринять лишь духовно опытный, глубоко верующий человек. А ведь даже среди давно воцерковленных далеко не все такие.

Допустим, в храм впервые пришел человек, у которого определенные проблемы в семье, ссоры с женой и так далее. И ему батюшка, например, справедливо указывает, что нужно снисходительно относиться к слабостям жены и ее нервам. И добавляет, что если в данном случае человек не может терпеть тяготы и немощи другого, то это может быть следствием его собственного гордого устроения.

Какая, очень вероятно, будет реакция этого нашего гордого человека? Он скажет: «Что Вы мне тут говорите? У меня гордыня? Да с какого перепугу я вообще должен снисходить до ее дури?»
Поэтому с этим человеком еще нужно суметь поговорить так, чтобы его первый приход в храм не стал последним. И психологу зачастую проще понять нецерковного человека и быть понятнее ему, но одновременно являться тем звеном, которое нужно, чтобы человек не только пришел в Церковь, но и остался там навсегда.

После окончания однодневного семинара — фото группы с руководителем центра и ведущим тренинга Михаилом Хасьминским

— Существует представление, что православный психолог — какой-то лузер, у которого просто не получилось стать светским профессионалом. И вот он назвал себя православным и переключает на себя какое-то количество людей только за счет конфессиональности.

— Соглашусь с тем, что нет православных гинекологов, православных стоматологов или православных математиков. Кто же такой тогда православный психолог? Я думаю, что это психолог, но при этом внутренне православный человек, который работает, рассматривая душу человека с точки зрения православной антропологии*. С этой точки зрения он и старается понять другого человека, да и ответственность у него выше. Православному психологу предстоит отвечать не только перед клиентом, но и перед Богом за то, что он сделал или посоветовал. Поэтому он должен тщательно взвешивать все, что он говорит и рекомендует, бережно относясь не только к тому, кому помогает, но и к его душе.

Кстати, дословно с греческого психология — это «душеведение», и психолог — это, соответственно, «душевед». В каком-то смысле секулярная психология присвоила себе это название. Ведь если вы отрицаете душу человека (а в большинстве школ светской психологии она отрицается), то как вы можете ее «ведать»? А вот, например, преподобные Сергий Радонежский и Феофан Затворник, да и вообще святые отцы, не имели, разумеется, диплома психолога, но тем не менее душеведами они были отменными. Так что православные психологи не только существуют, но и зачастую лучше помогают людям, чем психологи светские. В кризисных ситуациях — точно лучше.

— А цели у православной и светской психологии совпадают?

— Психология многогранна, но если рассматривать помощь людям в тяжелых обстоятельствах, то не секрет, что многие светские психологи чаще всего ставят целью просто успокоить человека, снова сделать его жизнь комфортной. Отсюда нередко появляются у них и советы такого рода: «Муж изменил? Не переживай! Найди любовника и наставь ему рога!»

— Правда, что ли?

— Я не шучу ни капли. Подобные вещи советуют даже известные психологи, причем публично, в прессе, ТВ, глянцевых журналах. Сейчас многое в светской среде построено именно на чувствах и удовольствиях. Главное — убрать переживания. А как? Ну, например, сделать то же самое — скажем, изменить в ответ на измену. И всё, вы квиты, можно успокоиться. Это вполне логично в той системе координат.

Часто у них нет ориентации на изменение души, они занимаются только досаждающим симптомом. Болезнь души при этом остается. Так и ходят годами. А вот отправить человека к настоящему Врачу, который его исцелит, — это психология совсем другого уровня. Ведь самый главный помощник, как мы знаем, это Господь. Наша итоговая задача, насколько это возможно, привести человека к Богу, потому что Он и будет самым лучшим лекарством.

Про Мишу, который заговорил

— Как Вы стали совмещать православную и кризисную психологию?

— Работая в Онкоцентре, ты, естественно, работаешь и со смертельно больными людьми, и с их близкими. Ты видишь трагедии, боль, страдания, страх в душах этих людей, неверие, отчаяние.

А в детском хосписе, где я помогал как психолог- волонтер, все это еще умножено в разы. Первого моего маленького пациента звали Миша, ему было около тринадцати лет. Он уже умирал и лежал дома. В семье были еще братья и сестры, а он один лежал, ни с кем не разговаривал. И никто не знал, как ему помочь. Я его маму спрашиваю, в чем причина. Она в ответ: «Не знаю. Сын какое-то время назад замкнулся в себе, и всё. И с нами не общается, и с братьями и сестрами тоже не общается». А у меня тогда опыта совсем мало было. Я по большому счету не знал, что тут делать и говорить. Я помолился. У меня с собой был диск с записью звуков природы: шума дождя, прибоя, щебета птиц в лесу и так далее. И я подумал, что, возможно, ему поможет какая-то релаксация. Я предложил дать ему послушать этот диск в терапевтических целях (есть такое направление NST — Natura Saund Terapy). И буквально через несколько дней его мама мне позвонила и сказала, что, несколько раз послушав эти самые звуки природы, Миша вдруг заговорил с ними. И тут уже выяснилось (он рассказал маме), что он однажды в углу своей комнаты явственно и абсолютно реально увидел пугающий огонь и страшные маски, которые корчили ему жуткие рожи и кричали, что он очень скоро умрет. Ребенок испугался и замкнулся в себе.

Я опускаю подробности, но по некоторым признакам было понятно, что это не просто галлюцинация. Слушая его, и я понял, что речь идет об инфернальных воздействиях, что темные силы есть и они реальны. Сам я был тогда совершенно невоцерковлен, но поехал в Высоко-Петровский монастырь, захожу, а мне навстречу идет священник, ныне уже покойный, отец Борис. Я к нему. Благословение еще не умел брать, подошел и просто говорю: «Вот, батюшка, так и так, такая вот проблема». Он говорит: «Поехали». Я говорю «Только там денег нет». Он в ответ: «Да и не надо ничего». Сразу и поехали. Он соборовал мальчика, и у него эти страхи прекратились. Через некоторое время Миша умер, но страхов у него больше не было, а вера была.
Та история произвела на меня большое впечатление. Я стал захаживать в монастырь на Петровке. Скоро я понял, что многого в этой жизни явно не знал и что надо для реальной эффективной помощи применять и другие ресурсы, не прописанные в учебниках, но существующие уже два тысячелетия.
Когда, например, пытаешься умирающим онкобольным помочь реально, то видишь, что есть какой-то барьер, в который ты упираешься, и твоя светская психология дальше помочь не может.

— То есть любой психолог в это упирается?

— Тот, который работает с тяжелобольными, сталкивается со смертью, сильнейшими кризисами, — да, конечно. Ведь в таких случаях понимание проблемы часто выходит за границы этой жизни. Мы с коллегами пробовали разные методики, пытались адаптировать и психоанализ, и какие-то гуманистические школы. Но нет, это не помогает, когда ты работаешь с реально умирающим человеком. Ты можешь, конечно, пересказать, что, например, говорил Виктор Франкл, — это красиво, но обычно совсем не работает и не утешает.

— Но ведь если ты в своей работе как православный психолог будешь иметь дело с невоцерковленным смертельно больным человеком, ты же не будешь, не сможешь просто его катехизировать?

— Да. И тут встал уже другой вопрос. Все правильно, большинство людей, с которыми приходилось общаться, как раз и не могли получить так необходимую им духовную поддержку, потому что не были верующими. И стало понятно: чтобы им помочь, надо сказать что-то такое, чтобы они поверили. И опять же, дежурные слова не подходили.

И несмотря на обилие книг, в том числе богословских, обнаружилось: того, что в доступном и понятном виде сразу бы западало неподготовленным больным в душу, крайне мало. И мы стали подобные материалы собирать по крупицам, в том числе какие-то аргументы науки в пользу реальности религиозных феноменов, например, жизни после смерти. Мы искали там, где, условно говоря, духовное и научное смыкается. Разумеется, я не призываю поверять веру наукой, но если авторитет науки кого-то может поддержать на пути к вере — то почему нет?
Так и нарабатывался какой-то опыт. А параллельно шло и мое воцерковление. Потом появились определенные программы, в том числе реабилитационные, которые хотелось продвигать шире.
Вообще, каждому человеку на самом деле приходилось говорить что-то свое, избегая деклараций и дежурных фраз. То есть пытаться в том числе и по-своему привести к вере. И все это надо было делать исключительно тактично, потому что больные были разные. Причем дополнительная сложность была в том, что больные преимущественно искали не самой веры, потому что если бы они ее хотели, то она бы давно уже у них была. Они хотели доказательств. И надо было достаточно широко и глубоко копать, чтобы эти объективные, понятные, логичные доказательства им в какой-то степени предоставлять.

— Доказательства чего?

— Той же загробной жизни. Или того, что сознание — это не продукт деятельности мозга. Все эти аргументы позже вошли во многие мои материалы, книги и статьи. Хотя миссионерству и катехизации я нигде специально не учился.

Ну и, конечно, условия для работы в Онкоцентре были не очень подходящие. С помещениями там было сложно, иной раз приходилось работать прямо в ординаторской вместе с врачами. Это, конечно, не формат для общения с тяжелобольными.

И тут архимандрит Августин (Пиданов), настоятель храма Воскресения Христова на Семеновской, узнал о нашей работе и посчитал, что это важное социальное служение, которое должно развиваться в Церкви.

— Какое именно?

— Психологическая помощь людям в кризисных ситуациях. Он написал рапорт Святейшему Патриарху Алексию II. В ответ на этот рапорт Патриарх Алексий и благословил создание нашего кризисного центра. Это было 29 октября 2006 года. О своем благословении на создание нашего центра Патриарх сказал через несколько дней в докладе на епархиальном собрании. Это явилось своего рода переломным моментом для центра. Про нас узнали люди, журналисты, так все это и заработало. Первыми, кстати, были сотрудники журнала «Нескучный сад». А уже благодаря их публикации мы и познакомились с многолетним моим другом и партнером Дмитрием Семеником, который к тому времени уже открыл один сайт из будущей звездной группы. Это был сайт «Пережить.ру».

Мы не вторгаемся в компетенцию священников

— А приходят к вам люди потому, что у них не сложилось общение со своими приходскими батюшками?

— К нам приходят разные люди из совершенно разных приходов. И, признаюсь, иногда (но не очень часто) рассказывают о том, что им что-то не понравилось в общении со священником. И они уже потом чаще всего к этому священнику не возвращаются. Может быть, идут к другому. А православный психолог не священник, но вроде как не чужой человек. И, конечно, верующие часто обоснованно боятся обращаться к светским психологам. Ведь если человек с определенным мировоззрением услышит «авторитетные советы» на тему «ну и ты погуляй, полюби себя, плюнь на всех», то возникнет, как сейчас говорят, когнитивный диссонанс — как минимум.
Православному психологу, конечно, видны ошибки душепопечения, которые иногда совершают священники именно в психологическом аспекте. Причин у этих ошибок много. У меня, например, на одну консультацию отводится не меньше часа, а священники часто находятся в постоянном цейт­ноте и даже такого времени для разговора им взять неоткуда. Есть и другие ошибки, которые допускаются в трудном и многогранном пастырском служении. И вот я систематизировал эти вопросы, проанализировал, как этих ошибок избежать, и поделился мыслями с несколькими архиереями. Я не ожидал такого интереса к этой проблеме. И уже через некоторое время по благословению правящих архиереев я проводил в различных митрополиях семинары по психологическим аспектам пастырского душепопечения. И сейчас продолжаю делиться этими знаниями со священниками тех епархий, куда меня приглашают.

— И какая была реакция у священников на рассказы об их возможных ошибках? Не было ли отторжения?

— Отторжения не было ни у кого, ни разу и ни с кем. Напротив, в целом это вызывало большой интерес, хотя отдельных батюшек, как я видел, это и не слишком волновало. Но я услышал много добрых откликов и благодарностей, в том числе в Минской духовной академии.

Меня во время этих семинаров часто спрашивают: ну хорошо, с ошибками более или менее ясно, они у всех есть, у любого человека. А что, собственно говоря, делать, как их исправлять? И тут я предлагаю наш реальный, наработанный опыт в миссионерском служении и социальной и психологической работе с людьми, которые находятся в кризисных состояниях, — то, что мы уже много лет делаем на форумах и сайтах группы «Пережить.ру», и те материалы, которые мы используем. Ведь мы видим реальную отдачу от нашей работы, благодаря хотя бы обратной связи в Интернете, на форумах и в соцсетях.

— Мы — это кто?

— Психологи нашего Центра, авторы сайтов группы «Пережить.ру», администраторы, модераторы форумов, волонтеры. Мы предлагаем прак­тический опыт православной кризисной помощи, делимся им, пытаемся его популяризировать.

— А бывает, что Вы своих пациентов отправляете к священнику?

— Не просто бывает, а практически всегда так и происходит. Если человек, например, попал в реанимацию, то будет странно, если его будут там держать до самой выписки из больницы. Ведь для дальнейшего лечения существуют другие отделения и другие врачи-специалисты. У нас очень тесный контакт со священниками. Наша психологическая служба — это как раз что-то вроде реанимации в больнице. Реанимировали пациента — теперь его надо отдавать терапевтам, чтобы они его долечили. А бывает, впрочем, и наоборот. Многие московские священники к нам отправляют людей, если видят, что у человека проблема не только (не столько) духовная, но и психологическая.

Но вообще у нас существует непреложное правило: мы никогда не вторгаемся в область духовного окормления. У нас просто нет ни благословения, ни власти, ни опыта, ни знаний, ни сил заниматься этим. У нас другая задача — по возможности привести человека к тем, у кого такие знания и силы есть, а совместными усилиями привести страдающего к Богу. Поэтому очень важно, чтобы человек выбрался из кризиса благодаря не только оказанной психологической помощи, но и обретенной вере. Часто, чтобы выйти из кризисной ситуации, человек должен изменить свою жизнь, построить ее на христианских началах.

Православные убеждения — основа лечения души

Одна из книг Дмитрия Авдеева, где он изложил свои взгляды на психические расстройства. Ключевая мысль: проблемы людей связаны с их греховной природой

Одна из книг Дмитрия Авдеева, где он изложил свои взгляды на психические расстройства. Ключевая мысль: проблемы людей связаны с их греховной природой

Будучи истинным христианином, православный психотерапевт Дмитрий Авдеев убежден, что большинство психических расстройств появляется из-за неправильного, греховного образа жизни и поведения людей. По его мнению современные психологи и психотерапевты только растлевают души людей, а не помогают им. Этим они похожи на средневековых жрецов или чародеев. Оградить души от их посягательств — долг православного психотерапевта.

Он утверждает: выявлять, лечить нервно-психические нарушения, поддерживать и утешать должен православный верующий. Это подтверждают и те, кому помог Дмитрий Александрович.

Авдеев Д. А. изменил отношение к психическим заболеваниям. Причина всех психических расстройств одна — нарастающее безверие и отсутствие духовного фундамента у большинства людей. Дело в том, что они живут без настоящего смысла жизни.

Неврозы и другие психические заболевания появляются совсем не из-за стрессов и текущих неприятностей в жизни человека. Причины более глубокие — греховные страсти внутри личности.

По-настоящему излечить душу человека сможет христианское отношение при лечении, нравственно-религиозная психиатрия. Почему это так? Потому что помочь человеку может только тот врач, который сам способен каяться, верить в Бога и исправлять свою жизнь.

За годы работы профессор психиатрии Авдеев Дмитрий Александрович помог тысячам пациентов — как православных, так и инославных. Для православного психиатра любой человек, вне зависимости от веры, нуждается в помощи при лечении душевных расстройств. Именно «душевных», как их называли раньше, а не просто нервных заболеваний, как принято называть их сейчас.

Принципы православной терапии

  1. Исповедовать православную веру.
    Психотерапевт, касаясь души своего пациента, должен сам ощущать благоговение свыше, так как каждый из людей является обладателем Божьего дара — души.
  2. Обучать пациентов по трудам святых отцов.
    Во время работы с психотерапевтом, пациенты учатся познавать себя, исправлять свои недостатки, воспитывают нравственность, когда знакомятся с трудами святых отцов.
  3. Исключить вредные методы. В православной терапии недопустимы насилие над человеком, ложь, оккультизм, механические психотехники, кодирование, программирование и другие воздействия, вредные для души.

Люди, которым нужна помощь психотерапевта, требуют особенного лечения.
И это не имеет ничего общего с большинством методов нашей традиционной медицины.

Страдания таких людей всегда связаны с разными внешними причинами: конфликтами в семье, проблемами на работе; переживаниями; духовными поисками. Обычно они испытывают дефицит понимания и любви, им не хватает душевного тепла, поддержки. Именно это и необходимо дать им в первую очередь.

Чем может помочь Дмитрий Александрович Авдеев

  • консультации по вопросам христианского отношения к психическим отклонениям и заболеваниям;
  • диагностика психосостояний;
  • консультации по профилактике и лечению неврозов, депрессий;
  • оказание помощи при психологических проблемах;
  • сопровождение больных с зависимостями;
  • семейная психотерапия и психотерапия детей;
  • постстрессовая психотерапия;
  • психопрофилактика.

Лучшее доказательство хорошего лечения — отзывы об Авдееве Дмитрие Александровиче.

Вот только один из них:

Юлия, Арзамас

“Дмитрию Александровичу низкий поклон! Он мне очень помог, открыл глаза… Часто вспоминаю его слова, и это помогает по жизни. Храни его Господь!”

Много времени занимает профилактика: выступления на радио и перед различными аудиториями слушателей в учебных заведениях, воинских частях, трудовых коллективах. Публикует статьи в периодической православной и светской прессе по проблемам наркомании, алкоголизма; выпускает брошюры, книги, аудио-, видеоматериалы.

В этой лекции Дмитрий Авдеев говорит о том, как должен вести себя священник, когда работает с психически больным в стационаре.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *