Православный психолог

Православным людям нередко свойственно настороженное отношение к психологии: не душевредное ли это дело? Но этот стереотип ломается самой жизнью. Оказывается, психологи могут быть и православными, и, более того, они могут работать в связке со священниками, каждый со своей стороны помогая людям решать не только душевные, но и отчасти духовные проблемы.
Как же это происходит? Мы беседуем с руководителем православного Центра кризисной психологии при храме Воскресения Христова на Семеновской в Москве Михаилом Хасьминским.

Из милиционеров — в психологи

— Вы раньше работали в милиции, потом стали психологом. Нетипичный сюжет, прямо скажем.

— Да, в целом нетипичный. Когда я работал в органах правопорядка, у меня уже было второе, психологическое, образование, полученное как дополнительное, когда я учился в Академии МВД, в начале 1990-х годов. Надо сказать, что уровень преподавания там был очень серьезный, причем, что важно, нас нацеливали на практическую работу с людьми, особенно с людьми, оказавшимися в тяжелой жизненной ситуации и в первую очередь с жертвами криминальных преступлений. То есть у меня было два высших образования: одно юридическое, другое психологическое. И когда впоследствии я работал на разных оперативных должностях, то полученные психологические знания использовал ситуативно, они у меня оставались как бы на заднем фоне.

— Как же так получилось, что Вы вдруг стали православным психологом?

— Знаете, меня самого удивляет эта траектория: из милиционеров — в психологи. Ведь у меня никакого особого интереса к психологии тогда не было! Трудно поверить, что можно однажды поехать в Троице-Сергиеву Лавру и вернуться другим человеком, с совершенно другими мыслями, мировоззрением, желаниями.

— Почему трудно?

— Потому что, глядя со стороны, по-моему, тяжело в это поверить. Вообще, мне очень трудно про это говорить, это ведь было настоящее чудо. В самых общих чертах: однажды совершенно случайно я съездил в Троице-Сергиеву Лавру и приложился к мощам преподобного Сергия Радонежского. И вдруг прямо по дороге обратно в Москву понял, что нахожусь не на своем месте. Внезапно возник­ло ясное желание помогать больным раком. В это время, кстати, и у моей мамы был рак в последней стадии, который после той поездки неожиданно перешел в стойкую ремиссию, удивив врачей. Иду, увольняюсь — и устраиваюсь работать психологом в Российский онкологический научный центр им. Блохина Академии медицинских наук и волонтером в Первый хоспис для детей с онкозаболеваниями.

Наверное, возникает вопрос: если человек совершает такие кульбиты, то как он столько прослужил в милиции и как ему доверяли оружие (улыбается). Но уверяю, это было совсем нормально, просто Бог посетил. Хотя со стороны, возможно, это действительно выглядело странно.

— То есть Вы ушли из милиции не потому, что разочаровались в этой работе?

— Нет. Никакого разочарования не было. Просто когда человека посещает Бог, жизнь видится ему под несколько иным углом и в ней появляется другой смысл и другие точки приложения, а соответственно, открываются и другие места служения.

— Спрашиваю, потому что в обществе много предубеждений против этой профессии…

— В милиции (а сейчас в полиции), как и везде, разные люди. Могу сказать, что за время службы я видел в силовых структурах совершенно потрясающих людей, самоотверженных, которые действительно болели за дело. А эти предубеждения вызваны и незнанием реальной обстановки в милиции, и какими-то личными проблемами, комплексами, ну и, бывает, ошибками сотрудников милиции. Да и вообще, всегда не любят тех, кто следит за порядком. Вот, например, школьники, они любят учителей? К тому же сейчас ведь очень многие строят свои представления об органах правопорядка на основе дурацких телесериалов!

— Но из-за чего Вы все-таки ушли?

— Я не знаю, как об этом рассказать. Ну как объяснить то, что с тобой происходит за несколько часов? Когда все меняется внутри, и ты понимаешь, что ты не там, где надо.

— А есть что-то общее в работе оперативного работника и психолога?

— Одно из важных профессиональных качеств опера — это способность к системному объективному анализу любой информации. Важно для оперативника и понимание психологии разных людей. Но просто вызубрив учебники и сдав зачеты, профессионалом не станешь. Сотрудник органов правопорядка должен иметь живой, быстрый ум, нестандарт­ное мышление, ответственность, внимательность, гибкость, правильную мотивацию, доброе сердце. Должна быть и честность, определенная личностная прямота, чтобы суметь увидеть и высказать ту правду, которую человек от себя очень часто прячет. Эти же качества важны и для практикующего психолога. Он должен очень трезво, очень критично относиться к тому, чтó человек, обратившийся к нему за помощью, о себе рассказывает (потому что людям свойственно что-то приукрашивать, что-то скрывать, что-то произвольно интерпретировать). И обычно он должен говорить пациенту правду, пусть подчас и неприятную. Да, психолог иногда должен быть и жилеткой, куда можно поплакаться, но жилетка эта может быть и достаточно жесткой, так сказать, бронежилеткой. То есть человека надо понять, надо дать ему выплеснуть чувства, но после этого четко обозначить суть его проблемы и ответственно предложить реальные способы ее решения. Это может восприниматься как жесткость, но это часто необходимо.

Храм Воскресения Христова на Семеновской, г. Москва. Фото Lodo27

Проблемы: психологические или духовные?

— Итак, Вы решили стать психологом. А зачем вообще в храме психолог? Ведь там уже есть священник.

— Действительно, в самом храме психолог не нужен. Он же не участвует как психолог в богослужении. Разве что в свободное от своей работы время помогает — алтарником. Я именно так иногда и делаю.

Но психолог может работать при храме, давая психологические консультации. И это, между прочим, тоже социальное служение и церковное послушание. Психолог таким образом занимается очень важным делом, помогая священнику в душепопечительстве. Пусть служение и другое, но именно служение.

— А зачем вообще люди идут к психологу при храме, когда в самом храме уже есть священник? Почему они не идут сразу к священнику?

— Далеко не в каждом храме священник всегда доступен, не всегда у него достаточно времени, не всегда достаточно знаний и опыта, чтобы помочь в решении не духовных, а психологических проблем (хотя они часто бывают связаны). Обычно к священнику все-таки идут решать духовные вопросы. Но поскольку человек трехсоставен (дух, душа, тело), то логично предположить, что человек за помощью в духовных вопросах должен идти к священнику, с душевными немощами — к психологу, а с болезнями тела обращаться к врачам. И если у человека существуют психологические проблемы (а они есть практически у каждого), то ими надо заниматься профессионально.

— С какими проблемами работает ваш Центр?

— Мы не работаем с психическими заболеваниями (на это есть психиатры) и зависимостями, специалисты нашего центра, бывает, работают с неврозами, психосоматикой, психологическими проблемами детей, но основное направление — кризисы. Кризис — это тяжелое состояние, поворот. Это и семейные проблемы, и тяжелые разводы, и психологическое состояние во время тяжелой болезни, и переживание насилия, и состояние после смерти близкого, и некоторые другие. Сейчас мы еще занимаемся работой с беженцами, реабилитацией и адаптацией людей, которые находились в зоне боевых действий. И, конечно, часто люди в храм приходят со стороны, они про Церковь почти ничего не знают, просто попали в тяжелую ситуацию и во многом от отчаяния идут в храм. Они переживают кризис, а это очень тягостное состояние. И с ними должен поработать профессионал, который будет и специалистом, и миссионером. Например, пришел человек в горе, и надо понять, на какой стадии горевания находится этот человек, как именно он переживает свое несчастье, какие ресурсы можно ему предложить, на какие вопросы он должен получить ответ, чтобы ему стало легче, и так далее.

— А разве священник не может это делать?

— Дело в том, что не каждый священник это делать умеет. Священнослужителей пока не учат, например, психологии горя. Поэтому тут можно наделать ошибок. Вот, скажем, если вдруг придет человек и скажет, что он хочет себя убить, то что должен сделать батюшка?

— Если священник станет говорить о том, что это великий грех, это что, будет ошибкой?

— Чаще всего да.

— Почему?!

— Да потому что, если человек задумался о самоубийстве и желает закончить жизнь, он уже не верит Богу! Или как минимум верит Ему недостаточно, не доверяет. Поэтому на него богословские аргументы не действуют. Он пришел с внутренней болью, и его сначала надо суметь понять, принять, утешить, а потом уже и дать нужный и понятный ему совет. И непременно привести такие аргументы, которые бы он понял и мог бы оценить, а не выстраивать сложные богословские конструкции или проповеди читать. Кроме того, надо определить тип личности, быстро и профессионально оценить его состояние и степень его адекватности, а также, задавая вопросы, стараться понять степень его решимости. Скорее всего, священник без специальных знаний и опыта работы с суицидентами сделать это не сможет. Ведь одному в такой ситуации надо рекомендовать лекарство — антидепрессанты. Другому — почитать понятную книгу, а третьего надо нагрузить посильным служением, помочь, пожалеть и так далее.

Настоятель храма Воскресения Христова на Семеновской архимандрит Августин совершает литию. За ним второй справа помощник настоятеля и алтарник Михаил Хасьминский

— Но ведь раньше никогда психологов при храмах не было.

— Конечно, не было. Раньше много чего не было: ни психологов, ни психиатров, ни антидепрессантов. Раньше и люди были мудрее, да и кризисы протекали проще. Конечно, у них тоже умирали близкие или были какие-то проблемы в семье, но они внутренне были устроены иначе. Например, будучи православным, можно понять, в чем состоит смысл жизни и страданий, зачем создавать семью и так далее. Раньше люди в большинстве своем знали ответы на эти вопросы. Сейчас совсем не то.

Раньше никому бы в голову не пришло сказать «не плачь» человеку, у которого только что умер близкий. Были даже ритуалы плача, институт плакальщиц. Когда кто-то умирал, его все спокойно оплакивали, если можно так выразиться. Никто не уводил в сторону детей и не врал им, что дедушка надолго куда-то уехал.

Или разводов тогда почти не было, потому что люди семьями приходили к мудрому батюшке. Сейчас кто так приходит, много ли таких людей? Разводов огромное количество, но люди если и идут куда-то, то скорее к светскому психологу, в основе воззрений которого нет Божиих законов как абсолютной системы координат. Ну, соответственно, и структурировать ничего не получается. Вот и оказывается, что психологов много, а психологическое состояние населения оставляет желать лучшего.

— Тут можно заметить, что в этом есть своя логика. Если психология — это наука, то она должна описывать психологическую реальность, а не оценивать ее по принципу «хорошо» или «плохо».

— Но ведь эти оценки — тоже интерпретация психологической реальности! Я убежден, что большинство психологических проблем современного человека возникает оттого, что люди не выполняют заповеди Божии.

Безоценочность секулярной психологии — это примерно то же, как если бы санитарный врач на вопрос «руки мыть — это хорошо или плохо?» отвечал, что не может дать однозначного ответа. Это было бы нормально? Мой опыт убеждает меня в том, что почти любая кризисная психологическая проблема на самом деле упирается в проблему духовную. Уточню: речь именно о психологических проблемах, а не о психиатрических. Там, конечно, причины могут быть в соматике, в наследственности, в сопутствующих заболеваниях.

Профессиональное душеведение

— Каким людям нужен православный психолог? Маловерующим или даже просто впервые пришедшим в храм? Или воцерковленным тоже?

— Есть и очень верующие люди, которые обращаются к психологу. Ко мне на консультацию приходили даже настоятели храмов. Они тоже могут, например, тяжело переживать смерть близкого человека или советоваться о проблемах в семье.

Проблема бывает еще и в том, что некоторым священникам просто не удается говорить на одном языке с приходящими к ним людьми. Их правильные рекомендации — смиряться, терпеть, молиться и поститься — часто может воспринять лишь духовно опытный, глубоко верующий человек. А ведь даже среди давно воцерковленных далеко не все такие.

Допустим, в храм впервые пришел человек, у которого определенные проблемы в семье, ссоры с женой и так далее. И ему батюшка, например, справедливо указывает, что нужно снисходительно относиться к слабостям жены и ее нервам. И добавляет, что если в данном случае человек не может терпеть тяготы и немощи другого, то это может быть следствием его собственного гордого устроения.

Какая, очень вероятно, будет реакция этого нашего гордого человека? Он скажет: «Что Вы мне тут говорите? У меня гордыня? Да с какого перепугу я вообще должен снисходить до ее дури?»
Поэтому с этим человеком еще нужно суметь поговорить так, чтобы его первый приход в храм не стал последним. И психологу зачастую проще понять нецерковного человека и быть понятнее ему, но одновременно являться тем звеном, которое нужно, чтобы человек не только пришел в Церковь, но и остался там навсегда.

После окончания однодневного семинара — фото группы с руководителем центра и ведущим тренинга Михаилом Хасьминским

— Существует представление, что православный психолог — какой-то лузер, у которого просто не получилось стать светским профессионалом. И вот он назвал себя православным и переключает на себя какое-то количество людей только за счет конфессиональности.

— Соглашусь с тем, что нет православных гинекологов, православных стоматологов или православных математиков. Кто же такой тогда православный психолог? Я думаю, что это психолог, но при этом внутренне православный человек, который работает, рассматривая душу человека с точки зрения православной антропологии*. С этой точки зрения он и старается понять другого человека, да и ответственность у него выше. Православному психологу предстоит отвечать не только перед клиентом, но и перед Богом за то, что он сделал или посоветовал. Поэтому он должен тщательно взвешивать все, что он говорит и рекомендует, бережно относясь не только к тому, кому помогает, но и к его душе.

Кстати, дословно с греческого психология — это «душеведение», и психолог — это, соответственно, «душевед». В каком-то смысле секулярная психология присвоила себе это название. Ведь если вы отрицаете душу человека (а в большинстве школ светской психологии она отрицается), то как вы можете ее «ведать»? А вот, например, преподобные Сергий Радонежский и Феофан Затворник, да и вообще святые отцы, не имели, разумеется, диплома психолога, но тем не менее душеведами они были отменными. Так что православные психологи не только существуют, но и зачастую лучше помогают людям, чем психологи светские. В кризисных ситуациях — точно лучше.

— А цели у православной и светской психологии совпадают?

— Психология многогранна, но если рассматривать помощь людям в тяжелых обстоятельствах, то не секрет, что многие светские психологи чаще всего ставят целью просто успокоить человека, снова сделать его жизнь комфортной. Отсюда нередко появляются у них и советы такого рода: «Муж изменил? Не переживай! Найди любовника и наставь ему рога!»

— Правда, что ли?

— Я не шучу ни капли. Подобные вещи советуют даже известные психологи, причем публично, в прессе, ТВ, глянцевых журналах. Сейчас многое в светской среде построено именно на чувствах и удовольствиях. Главное — убрать переживания. А как? Ну, например, сделать то же самое — скажем, изменить в ответ на измену. И всё, вы квиты, можно успокоиться. Это вполне логично в той системе координат.

Часто у них нет ориентации на изменение души, они занимаются только досаждающим симптомом. Болезнь души при этом остается. Так и ходят годами. А вот отправить человека к настоящему Врачу, который его исцелит, — это психология совсем другого уровня. Ведь самый главный помощник, как мы знаем, это Господь. Наша итоговая задача, насколько это возможно, привести человека к Богу, потому что Он и будет самым лучшим лекарством.

Про Мишу, который заговорил

— Как Вы стали совмещать православную и кризисную психологию?

— Работая в Онкоцентре, ты, естественно, работаешь и со смертельно больными людьми, и с их близкими. Ты видишь трагедии, боль, страдания, страх в душах этих людей, неверие, отчаяние.

А в детском хосписе, где я помогал как психолог- волонтер, все это еще умножено в разы. Первого моего маленького пациента звали Миша, ему было около тринадцати лет. Он уже умирал и лежал дома. В семье были еще братья и сестры, а он один лежал, ни с кем не разговаривал. И никто не знал, как ему помочь. Я его маму спрашиваю, в чем причина. Она в ответ: «Не знаю. Сын какое-то время назад замкнулся в себе, и всё. И с нами не общается, и с братьями и сестрами тоже не общается». А у меня тогда опыта совсем мало было. Я по большому счету не знал, что тут делать и говорить. Я помолился. У меня с собой был диск с записью звуков природы: шума дождя, прибоя, щебета птиц в лесу и так далее. И я подумал, что, возможно, ему поможет какая-то релаксация. Я предложил дать ему послушать этот диск в терапевтических целях (есть такое направление NST — Natura Saund Terapy). И буквально через несколько дней его мама мне позвонила и сказала, что, несколько раз послушав эти самые звуки природы, Миша вдруг заговорил с ними. И тут уже выяснилось (он рассказал маме), что он однажды в углу своей комнаты явственно и абсолютно реально увидел пугающий огонь и страшные маски, которые корчили ему жуткие рожи и кричали, что он очень скоро умрет. Ребенок испугался и замкнулся в себе.

Я опускаю подробности, но по некоторым признакам было понятно, что это не просто галлюцинация. Слушая его, и я понял, что речь идет об инфернальных воздействиях, что темные силы есть и они реальны. Сам я был тогда совершенно невоцерковлен, но поехал в Высоко-Петровский монастырь, захожу, а мне навстречу идет священник, ныне уже покойный, отец Борис. Я к нему. Благословение еще не умел брать, подошел и просто говорю: «Вот, батюшка, так и так, такая вот проблема». Он говорит: «Поехали». Я говорю «Только там денег нет». Он в ответ: «Да и не надо ничего». Сразу и поехали. Он соборовал мальчика, и у него эти страхи прекратились. Через некоторое время Миша умер, но страхов у него больше не было, а вера была.
Та история произвела на меня большое впечатление. Я стал захаживать в монастырь на Петровке. Скоро я понял, что многого в этой жизни явно не знал и что надо для реальной эффективной помощи применять и другие ресурсы, не прописанные в учебниках, но существующие уже два тысячелетия.
Когда, например, пытаешься умирающим онкобольным помочь реально, то видишь, что есть какой-то барьер, в который ты упираешься, и твоя светская психология дальше помочь не может.

— То есть любой психолог в это упирается?

— Тот, который работает с тяжелобольными, сталкивается со смертью, сильнейшими кризисами, — да, конечно. Ведь в таких случаях понимание проблемы часто выходит за границы этой жизни. Мы с коллегами пробовали разные методики, пытались адаптировать и психоанализ, и какие-то гуманистические школы. Но нет, это не помогает, когда ты работаешь с реально умирающим человеком. Ты можешь, конечно, пересказать, что, например, говорил Виктор Франкл, — это красиво, но обычно совсем не работает и не утешает.

— Но ведь если ты в своей работе как православный психолог будешь иметь дело с невоцерковленным смертельно больным человеком, ты же не будешь, не сможешь просто его катехизировать?

— Да. И тут встал уже другой вопрос. Все правильно, большинство людей, с которыми приходилось общаться, как раз и не могли получить так необходимую им духовную поддержку, потому что не были верующими. И стало понятно: чтобы им помочь, надо сказать что-то такое, чтобы они поверили. И опять же, дежурные слова не подходили.

И несмотря на обилие книг, в том числе богословских, обнаружилось: того, что в доступном и понятном виде сразу бы западало неподготовленным больным в душу, крайне мало. И мы стали подобные материалы собирать по крупицам, в том числе какие-то аргументы науки в пользу реальности религиозных феноменов, например, жизни после смерти. Мы искали там, где, условно говоря, духовное и научное смыкается. Разумеется, я не призываю поверять веру наукой, но если авторитет науки кого-то может поддержать на пути к вере — то почему нет?
Так и нарабатывался какой-то опыт. А параллельно шло и мое воцерковление. Потом появились определенные программы, в том числе реабилитационные, которые хотелось продвигать шире.
Вообще, каждому человеку на самом деле приходилось говорить что-то свое, избегая деклараций и дежурных фраз. То есть пытаться в том числе и по-своему привести к вере. И все это надо было делать исключительно тактично, потому что больные были разные. Причем дополнительная сложность была в том, что больные преимущественно искали не самой веры, потому что если бы они ее хотели, то она бы давно уже у них была. Они хотели доказательств. И надо было достаточно широко и глубоко копать, чтобы эти объективные, понятные, логичные доказательства им в какой-то степени предоставлять.

— Доказательства чего?

— Той же загробной жизни. Или того, что сознание — это не продукт деятельности мозга. Все эти аргументы позже вошли во многие мои материалы, книги и статьи. Хотя миссионерству и катехизации я нигде специально не учился.

Ну и, конечно, условия для работы в Онкоцентре были не очень подходящие. С помещениями там было сложно, иной раз приходилось работать прямо в ординаторской вместе с врачами. Это, конечно, не формат для общения с тяжелобольными.

И тут архимандрит Августин (Пиданов), настоятель храма Воскресения Христова на Семеновской, узнал о нашей работе и посчитал, что это важное социальное служение, которое должно развиваться в Церкви.

— Какое именно?

— Психологическая помощь людям в кризисных ситуациях. Он написал рапорт Святейшему Патриарху Алексию II. В ответ на этот рапорт Патриарх Алексий и благословил создание нашего кризисного центра. Это было 29 октября 2006 года. О своем благословении на создание нашего центра Патриарх сказал через несколько дней в докладе на епархиальном собрании. Это явилось своего рода переломным моментом для центра. Про нас узнали люди, журналисты, так все это и заработало. Первыми, кстати, были сотрудники журнала «Нескучный сад». А уже благодаря их публикации мы и познакомились с многолетним моим другом и партнером Дмитрием Семеником, который к тому времени уже открыл один сайт из будущей звездной группы. Это был сайт «Пережить.ру».

Мы не вторгаемся в компетенцию священников

— А приходят к вам люди потому, что у них не сложилось общение со своими приходскими батюшками?

— К нам приходят разные люди из совершенно разных приходов. И, признаюсь, иногда (но не очень часто) рассказывают о том, что им что-то не понравилось в общении со священником. И они уже потом чаще всего к этому священнику не возвращаются. Может быть, идут к другому. А православный психолог не священник, но вроде как не чужой человек. И, конечно, верующие часто обоснованно боятся обращаться к светским психологам. Ведь если человек с определенным мировоззрением услышит «авторитетные советы» на тему «ну и ты погуляй, полюби себя, плюнь на всех», то возникнет, как сейчас говорят, когнитивный диссонанс — как минимум.
Православному психологу, конечно, видны ошибки душепопечения, которые иногда совершают священники именно в психологическом аспекте. Причин у этих ошибок много. У меня, например, на одну консультацию отводится не меньше часа, а священники часто находятся в постоянном цейт­ноте и даже такого времени для разговора им взять неоткуда. Есть и другие ошибки, которые допускаются в трудном и многогранном пастырском служении. И вот я систематизировал эти вопросы, проанализировал, как этих ошибок избежать, и поделился мыслями с несколькими архиереями. Я не ожидал такого интереса к этой проблеме. И уже через некоторое время по благословению правящих архиереев я проводил в различных митрополиях семинары по психологическим аспектам пастырского душепопечения. И сейчас продолжаю делиться этими знаниями со священниками тех епархий, куда меня приглашают.

— И какая была реакция у священников на рассказы об их возможных ошибках? Не было ли отторжения?

— Отторжения не было ни у кого, ни разу и ни с кем. Напротив, в целом это вызывало большой интерес, хотя отдельных батюшек, как я видел, это и не слишком волновало. Но я услышал много добрых откликов и благодарностей, в том числе в Минской духовной академии.

Меня во время этих семинаров часто спрашивают: ну хорошо, с ошибками более или менее ясно, они у всех есть, у любого человека. А что, собственно говоря, делать, как их исправлять? И тут я предлагаю наш реальный, наработанный опыт в миссионерском служении и социальной и психологической работе с людьми, которые находятся в кризисных состояниях, — то, что мы уже много лет делаем на форумах и сайтах группы «Пережить.ру», и те материалы, которые мы используем. Ведь мы видим реальную отдачу от нашей работы, благодаря хотя бы обратной связи в Интернете, на форумах и в соцсетях.

— Мы — это кто?

— Психологи нашего Центра, авторы сайтов группы «Пережить.ру», администраторы, модераторы форумов, волонтеры. Мы предлагаем прак­тический опыт православной кризисной помощи, делимся им, пытаемся его популяризировать.

— А бывает, что Вы своих пациентов отправляете к священнику?

— Не просто бывает, а практически всегда так и происходит. Если человек, например, попал в реанимацию, то будет странно, если его будут там держать до самой выписки из больницы. Ведь для дальнейшего лечения существуют другие отделения и другие врачи-специалисты. У нас очень тесный контакт со священниками. Наша психологическая служба — это как раз что-то вроде реанимации в больнице. Реанимировали пациента — теперь его надо отдавать терапевтам, чтобы они его долечили. А бывает, впрочем, и наоборот. Многие московские священники к нам отправляют людей, если видят, что у человека проблема не только (не столько) духовная, но и психологическая.

Но вообще у нас существует непреложное правило: мы никогда не вторгаемся в область духовного окормления. У нас просто нет ни благословения, ни власти, ни опыта, ни знаний, ни сил заниматься этим. У нас другая задача — по возможности привести человека к тем, у кого такие знания и силы есть, а совместными усилиями привести страдающего к Богу. Поэтому очень важно, чтобы человек выбрался из кризиса благодаря не только оказанной психологической помощи, но и обретенной вере. Часто, чтобы выйти из кризисной ситуации, человек должен изменить свою жизнь, построить ее на христианских началах.

Катя, с какими проблемами к вам обращаются чаще всего?
Чаще всего, это, как правило, проблема детского непослушания и неуправляемости. Так обозначают проблему сами родители — это то, что психологи называют первичным запросом, то, как вопрос формулируется, для родителей. Это то, что лежит на поверхности, на самом деле, часто это не истинный вопрос, а некая «обертка» вопроса настоящего. Обычно в «начинке» такого рода вопросов лежит, то, что ребёнок не непослушный — он просто не совсем такой, как хотелось бы родителям, то есть вопрос стоит о несоответствии родительским ожиданиям.

Второй по частоте вопрос — проблема детских взаимоотношений в семье. Не всегда все так гладко, как хотелось бы родителям. И это тоже обёртка, а у этой обёртки даже несколько начинок. Часто, если детей в семье больше одного, они дерутся, не обязательно врукопашную, ведь можно бить словами. Совсем уж мирно уживающиеся дети, мне кажется, только в книжках встречаются, да и то в книжках неправдивых. Родителей очень расстраивают эти конфликты, особенно расстраиваются родители те, которые сами росли в семье своей единственными, и в детстве сами этого не видели, не представляли себе, как дети себя друг с другом ведут.

Итак, первая начинка вопроса детских конфликтов — отсутствие родительского опыта. А второй начинкой этого вопроса могут быть ошибки родительского поведения: что-то неправильно устроили сами родители, и это вызывает огромный рост конфликтов.
Ну и третий вопрос, это, конечно, отношения в семье, а именно постепенное охлаждение, увеличение дистанции между супругами. В семьях, где растут дети, динамика бывает такова: в браке всё хорошо, у супругов общие интересы, потом рождается ребенок, мама занимается ребёнком, а папа — в основном работой. Мужчина редко может себе позволить проводить с ребенком столько времени, сколько ему бы хотелось, а вот женщина, она «у своего станка». Со временем накапливается не то чтобы непонимание, просто интересы начинают расходиться.
Вот, наверное, самые частые вопросы.

Среди наших читателей много многодетных семей. Давайте поговорим о них, тем более что вы упомянули детские конфликты. Знаю, что вы читаете лекции на тему: детская ревность. Что такое детская ревность и как её избежать?
Это большая и серьезная тема. Совсем избежать детской ревности невозможно, потому что где-то глубоко в основе братско-сестринских отношений заложено соперничество. Но, это может быть соперничество как вражда, а может быть соперничество как соревнование – а это не одно и то же. Совсем ревности не избежать, а вот окультурить ревность, то есть сделать так, чтобы жизнь в семье не напоминала войну, вполне можно. Во-первых, золотое правило для родителей: с того момента как младший ребёнок заговорил, детей нужно «сажать в одну лодку». То есть, если вы приходите и видите, что они что-то там не поделили, набезобразничали, и даже если понятно, что виноват один, наказывать нужно обоих, ну, «ругать-наказывать» это в кавычках, каждый родитель использует свои способы наказания. Ни в коем случае не взваливать ответственность, вину на старшего, потому что если в семье укоренится позиция: «ты старший — ты во всем виноват, ты за всё отвечаешь», то старший будет чувствовать младшего как обузу. Любви и близости между детьми не будет. Это первый момент.

Второй момент, и очень важный, действительно не показывать разность отношений к детям. Это легко сказать и достаточно трудно сделать, потому что любой родитель двух и более детей знает, что невозможно даже к очень похожим друг на друга детям относиться одинаково, и когда родители говорят: я вас одинаково люблю, они говорят не совсем правду, потому что нельзя двух разных людей любить одинаково.

Можно любить одинаково сильно, это очень важный нюанс. Сила, интенсивность родительской привязанности должна быть более-менее ровной, потому что, если есть любимчики, то есть и не любимчики. И ребёнок, который чувствует, что его любят меньше, чем брата или сестру, озлобляется, закрывается внутренне, и эта жесткость выливается в отношения между детьми. Вот. И, наконец, очень важно стараться давать старшему ребенку в семье тепло и ласку, потому что младший ребенок – он всегда ближе к родителям, он до старости малыш, а старший ребенок, как только мама беременеет следующим, сразу становится взрослым, сколько бы ему ни было, а ему может быть год, полтора.

Мне кажется, корень ревности заложен в неравном родительском отношении. Старшему больше достаётся «дисциплинарных взысканий», он «фотографирует» отношение к себе, и на младших, как если бы на своих подчинённых, спускает это недоброе отношение по цепочке. Какая-то минута, пусть небольшая, должна находиться для каждого, потому что если ребенок вообще не чувствует внимания, а бывает сейчас так, что с ребёнком, в основном, общаются нанятые люди – няни, потом учителя, какие-то репетиторы – они общаются корректно и правильно, но без любви. Короче говоря, ревнуют друг к другу — дети несчастные. Если ребенок счастлив, он будет чувствовать себя хорошо, он не будет ревновать или обижать своего брата или сестру.

На лекции одного психолога я услышала, что дети до трёх лет, не находящиеся в постоянном контакте с мамой, за родительскую занятость расплачиваются в будущем неврозами. Позволю себе не согласиться с этим утверждением. Прокомментируйте, пожалуйста.
Я тоже не согласна. Утверждение слишком общее и категоричное. Потом, мне кажется, возраст три года взят слишком абстрактно. Это актуальный вопрос, потому что все хотят быть хорошими родителями. Если ребенок до года, даже до 10 месяцев находится в длительном отрыве от мамы, когда, скажем, в два месяца мама выходит на работу full-time, вот тут действительно могут быть проблемы, потому что в этот период развития Я ребенка и Я матери представляют собой единое целое, то есть они совершенно не отделимы.

Если девять месяцев беременности – это вынашивание физическое, то первый год, пока ребенок не пошел — это вынашивание, скажем так психическое, психологическое. Где-то в год, год и два месяца, здесь все индивидуально, наступает следующая фаза развития и ребенку уже не нужно такое постоянное присутствие матери. Хотя, мне кажется, что даже в первый год для психологического здоровья мамы ей обязательно нужно отрываться. Устраивать себе «шопинг-терапию» или что-то в этом роде, пусть не надолго. Три-четыре часа в перерывах между кормлениями даже маленький ребенок способен нормально перенести, а вот что касается полного рабочего дня после года, там уже есть варианты. Тут уже надо смотреть на ребенка, есть дети, которые уже в год настолько открыты миру, другим людям, что их можно оставлять, и видимого вреда не будет но, все равно, мне кажется, не на длительное время. То есть для второго года, для начала третьего подойдет половинная, скажем так, загрузка мамы на работе, либо «половинный» отрыв. Мне кажется, во второй год очень хорошо учиться чему-то новому, или продолжить незаконченное образование в какой-то области.

И второй и третий год такие по своей психологической специфике, что если мама от ребенка не отходит — могут возникнуть проблемы совершенно иного круга.

Есть ведь такое народное выражение «свет клином сошелся», то есть, если мама сидит около ребенка больше года, не отходя никуда – ребенок становится зеницей ока, пупом земли, единственно важным для матери человеком. Это очень тяжелая позиция, как сейчас принято говорить, и для ребенка, и для мамы, такого ребенка нужно постоянно развлекать, он привык к неотрывному вниманию, и это маме тяжело психологически.

У меня ощущение, что женщины очень часто впадают в депрессию оттого, что им постоянно нужно концентрировать свое внимание на этом дражайшем существе. А ребенку-то уже нужна не только мама, ему нужны разные впечатления от общения с другими людьми, прежде всего, конечно, двигательные впечатления, ему нужны разные взрослые. Конечно, желательно, чтобы это были родственники, но если семьи небольшие, то подойдут другие взрослые – не родственники.

То есть, мне кажется, такое сидение один на один с ребёнком может только усугубить развитие таких личностных черт, как эгоцентризм, эгоизм у ребенка и закрепить депрессивно-тревожное отношение женщины к ребенку, когда крошечная проблема для женщины становится катастрофической, все мухи превращаются в слонов — потому что она просто сидит дома. Мама тоже должна получать собственные впечатления, чтобы не измельчать характером.

Мне кажется, что второй год жизни желательно, третий год обязательно нужно «разбавлять». После полутора лет ребёнку обязательно бывать на каких-то детских тусовках, занятиях, а вот к трём годам, пора уже отделяться от мамы.

Но до трёх лет самые хорошие занятия — это занятия, на которых взрослый не просто присутствует, но и активно участвует. В это время близкий взрослый (мама или няня) как бы переводчик в мире незнакомых людей. А вот после двух с половиной, трёх лет, обязательно нужен какой-то социальный опыт «открепления», скажем так. Потому что «пришитым к юбке» маминым деткам потом будет трудно. Надо, чтобы всем было хорошо, потому что если мама, сидя при ребёнке, переживает депрессию, то ребенку от этого хорошо не будет, и его личностные проблемы, несмотря на то, что мама при нём сидела, будут гораздо серьезнее, чем, может быть какие-то проблемы у ребенка, мама которого его оставляла, но была при этом таким живым и умеющим радоваться жизни человеком.

Катя, роль мамы понятна. Понятна и озвучена роль бабушек и нянь. А вот роль отца с научной точки зрения, насколько мне известно, не рассматривалась до последнего времени. Какова она?
Знаете, с отцами тема абсолютно отдельная. Роль отца не такая, как роль мамы. Большинство проблем, с которыми приходят семьи на консультацию, заключаются в том, что женщины ждут от мужчин поведения такого же, какое демонстрируют сами. Они говорят: «Как же так, он с ним никогда ласково не поговорит, или он никогда с ним в куклы не поиграет, вплоть до того». Понимаете, роль мамы в воспитании– это как бы основа, это база, фундамент. Женщина, которая рожает ребенка или которая сидит с ребенком, автоматически переходит на так называемый baby talk – интернациональный материнский язык.

Интереснейший феномен, он во всех языках прослеживается. Это — речь совершенно другого интонационного наполнения, там используются маленькие слова, легкие для произношении, уменьшительно-ласкательные суффиксы всякие, у языка другая мелодика, в общем-то это нечто среднее между пением и речью.

Так разговаривают матери и женщины с ребенком. Мужчины так не разговаривают. Не потому, что они не делают того, что должны – просто мужчины разговаривают по-другому, и именно речь отца, речь мужчины готовит ребенка к восприятию речи других людей. Очень важно, чтобы мужчина вел себя в доме естественно, именно как мужчина.

Отцы, как правило, затевают более шумные моторные игры, чреватые повреждениями телесными, и это тоже важно, потому что мамы, если играют, всегда проигрывают знакомые сюжеты, а когда играет папа – это всегда выход за границы известного, предсказуемого. И для ребенка это всегда — шаг вперед, это создание «зоны ближайшего развития», скажем так. Роль папы — вести вперед и давать ощущение надежности. В младенческом возрасте папа может с ребенком вообще практически не общаться (на что мамы обижаются), но при этом папа дает ребенку ощущение защиты, уверенности, укорененности в мире. Ведь матери хорошо и спокойно только когда она уверена в своих отношениях с мужем, в том, что он ребенка принимает.

Об этом можно очень много говорить. Папа для ребенка важен, даже если он никогда не вытирал ему попу, не кормил его супом и не делал с ним уроки. Мама может говорить с ребенком часами, говорить-говорить, а в памяти сказанное не останется,тогда как одна-две отцовские фразы отпечатываются. Главное, – не ждать от мужчин женского поведения.

Спасибо, Катя. О членах семьи мы поговорили, давайте в следующем разговоре поговорим о тех, кто приходит в семью и остается надолго – о нянях.
Я очень часто как психолог сталкиваюсь с фактором женских депрессий, материнских послеродовых и депрессий более позднего времени. У женщины возникает ощущение, что она одна во всем мире и до неё никому нет дела. Это делает женщину несчастной, портятся отношения в семье. Няня нужна как «вторые руки», на которые ребенка можно перекинуть ненадолго, когда тебе нужно заняться чем-нибудь, кроме него. Да, это обширная многоплановая тема, давайте обсудим ее в следующий раз.

Источник: клуб «Рождество»

На сегодняшний день наблюдается постепенный и в то же время неуклонный рост интереса со стороны общества к проблемам православной психологии. Это находит свое отражение в следующем: увеличении количества психологов, относящих себя к категории «православных психологов»; появлении специализированных сообществ (например, православные общества в Санкт-Петербурге, Ростове-на-Дону и т.д.); организации тематических конференций по вопросам соотношения психологии и православной духовной традиции; публикациях, затрагивающих соответствующую проблематику.

При этом, как отмечают исследователи (Б.С. Братусь, В.И. Слободчиков, Л.Ф. Шеховцова и др.), православная психология как самостоятельная дисциплина находится в процессе своего становления, так как ряд вопросов – как методологического, так и практического характера – требуют своего разрешения . Однако, несмотря на то, что православная психология находится на стадии своего определения, православные психологи уже активно разворачивают свою деятельность.

Целью этой статьи является поиск ответов на вопросы: какими профессионально-важными качествами должен обладать православный психолог и какую роль он может выполнять в современном обществе.

В силу существующего запроса общества в практической психологии, а также отсутствия теоретической ясности в православной психологии как научной дисциплины основной массив православных психологов – это практически-ориентированные психологи, главной целью которых является оказание психологической помощи людям.

Так как современная практическая психология представляет собой многоплановое и во многом разнородное, а порой и не лишенное противоречий направление, то перед православными практическими психологами встает непростой вопрос выбора соответствующих методов и методик работы с людьми. Сложность имеющейся на данный момент времени ситуации порой приводит к жестким подменам, которые могут выражаться, с одной стороны, в обесценивании практической психологии в православной среде, выражающемся в постановке вопроса: «Нужен ли вообще психолог, если есть священники и святоотеческая литература?», с другой стороны, в недооценке важности осмысления основ православной психологии – христианской антропологии.

Все это подводит к необходимости формирования требований к профес-сионально-важным и личностным качествам православного практического психолога. Определим поле его возможностей.

Основным отличием православного психолога от какого-либо иного типа психологов является факт его веры, его соотнесенность с православной традицией. Это находит свое отражение в том, что Ф.Е. Василюк и Б.С. Братусь обозначали как «фундаментальное отличие христианской психотерапии от светской», а именно: «в светской терапии поле взаимодействия – диада: терапевт-пациент, и все происходит внутри нее» . В православной (христианской) терапии «взаимодействие построено не на диаде, а на триаде, где взаимоотношения терапевта и пациента опосредованы отношением к Богу» . При этом принципиально важным является тот факт, что даже в случае работы с неверующим пациентом, взаимодействие терапевта и клиента остается триадой, так как это является базовым условием христианской, а не какой-либо иной психотерапии. В этом случае неактуальным становится вопрос о возможностях православной (христианской) психотерапии (психологии) в работе с неверующими.

Для православного психолога является очень важным знание и понимание христианской антропологии, которая раскрывает сущность человека до грехопадения, после грехопадения, человека во Христе и человека в вечности. Христианская антропология обогащает психолога объемным видением природы человека, которая совмещает в себе как греховный аспект, так и аспект Образа Божьего, дает основание человеку идти не только по пути деградации, но и стремиться к преображению и возрастанию.

Знание христианской антропологии при этом не подменяет необходимости в профессиональной подготовке православного психолога. Он должен быть профессионалом: иметь знания в области научной психологии (разделы общей, возрастной, клинической психологии, психофизиология и т.д.), ориентироваться и уметь использовать разные методы и методики современной практической психологии и психотерапии, обладать личностно-необходимыми качествами практического психолога (высоким уровнем рефлексии, эмпатией, стремлением к саморазвитию и т.д.). При этом православный практический психолог должен обладать «двойным видением» при использовании различных методов и методик консультирования. Поясним, что это значит.

Современная наука, будучи секуляризованной и отдаленной от религии, более не направлена на поиск окончательных причин, так как обрести их вне телеологического объяснения нельзя. Начиная с XVII в., физика, а вслед нее и все естественные, а затем и гуманитарные науки сосредоточились на непосредственных причинах тех или иных явлений . Такой подход позволил ученым «оставить провидение в покое» . Однако отход от поиска окончательных причин к непосредственным не дает возможности ощутить, что объяснение является завершенным, исчерпывающим. На это указывал еще Аристотель .

Современная практическая психология предлагает различные причины душевных расстройств человека: тяжелое травмирующее детство, отсутствие контакта с близкими, экзистенциальные сложности и т.д. Однако при всей важности перечисленных факторов ни один из них все же не является окончательной причиной внутренних драм.

Православный психолог в значительной степени избавляется от необходимости искать причины психологических затруднений человека, ведь их основание кроется в самой человеческой природе. Погружение в христианскую антропологию позволяет православному психологу выходить на уровень окончательных причин.

При этом работая со своими клиентами, разбираясь с теми внутренними и внешними условиями, которые привели их к проблемной ситуации, православный психолог понимает, что пораженная грехом природа человека есть необходимое, но не всегда достаточное условие для того, чтобы развернулось то или иное душевное расстройство. Православный психолог также осознает, что его клиенты не всегда готовы встречаться с глубинными основами своих проблем, поэтому он может достаточно свободно ориентироваться в предоставлении понятных для них описаниях проблем, не уходя при этом от истинных источников душевных несчастий. Это дает ему возможность использовать разные методы и методики практической психологии, понимая их относительность и необходимость в работе с современными людьми, а также творчески и ответственно подходить к созданию новых технологий, направленных на предоставление психологической помощи. Подобный подход позволяет православным психологам не разделять направления практической психологии на правильные и неправильные, хорошие и плохие, а использовать такие измерения, как эффективные – неэффективные, отвечающие текущим задачам или нет.

Безусловно, в этой ситуации возрастает степень ответственности самого психолога, четкости в его рабочих и личных позициях, осознанности, ясности в понимании решаемых вопросов, интеллектуальной смелости, внутреннего смирения. Развитие этих качеств не является простой и одномоментной задачей, она требует системного подходак своему решению.

Для православного психолога важно осознавать свои место и роль в оказании психологической помощи человеку. Он не является «подружкой» своего клиента, хотя как любой человек, может испытывать разные эмоции в отношении к приходящему к нему на прием человеку (в том числе и дружеские). Безусловно, православного психолога должны отличать отсутствие осуждения другого человека, милосердие к нему и готовность встретиться с ним – по-настоящему, честно. Однако это не упраздняет необходимости трезво видеть ситуацию, в которой оказался другой человек, и иметь православный взгляд на происходящее (отсутствие осуждения человека, но неприятие греха).

Психолог не подменяет собой священника – несмотря на внешнюю по-верхностную схожесть условий приема людей, сущности их встреч с людьми разные. Священник, прежде всего, свершитель Таинств, с помощью которых человек имеет возможность превозмочь страсти и грех, идти к своим главным целям – духовному преображению и спасению. Православный психолог – это профессионал, который создает такие условия для своего клиента, чтобы тот смог встретиться с собой, осознать разные аспекты себя, возможно, прийти к переживанию себя как «поврежденной иконы» – с одной стороны, существа, пораженного грехом, с другой, сотворенного по образу и подобию Божьему, и начать двигаться в направлении решения своих проблем.

На наш взгляд, соответствие православного психолога представленному содержанию даст ему возможность играть важную роль в современном обществе. Имея объемное видение человеческой природы, которое обеспечивается погружением в христианскую антропологию, православный психолог способен открыто, творчески и эффективно подходить к решению разных проблем как людей воцерковленных, так и нет.

Список использованных источников

2. Братусь Б.С. Христианская и светская психотерапия . – http://hpsy.ru/public/x3124.htm

4. Кочюнас Р. Психологическое консультирование. Групповая психотерапия. – М.: Академический Проект, 2010. – 464 с.

6. Слободчиков В.И. Становление человеческого в человеке – императив современного отечественного образования . // Современная научная психология и православная духовная традиция: содержательный диалог. Научные доклады и статьи. / Отв. за выпуск митрополит Хабаровский и Приамурский Игнатий, действ. Чл. РАО, проф. Рубцов. – М.: ПИ РАО, МГППУ, 2012. – 191 с. – С. 37-41.

Православный и кризисный психолог.

С 2006 г руководит Центром кризисной психологии, созданного по благословению Святейшего Патриарха Алексия II при Патриаршем подворье храме Воскресения Христова на Семёновской, является также помощником настоятеля подворья.

Член Общественного Совета Федеральной Службы Исполнения Наказаний России (ФСИН)

Член консультативного Совета Межрегионального следственного Управления на транспорте Следственного Комитета Российской Федерации

Член Ассоциации онкопсихологов России.

Член Рабочей группы Министерства РФ по развитию Дальнего Востока.

Главный редактор сетевого журнала «Русская православная психология» и порталов кризисной помощи memoriam.ru и boleem.com.
Ведущий эксперт порталов практической кризисной психологии perejit.ru, pobedish.ru vetkaivi.ru и других сайтов группы (данная группа сайтов является основной в направлении оказания психологической помощи в русскоязычном сегменте Интернета и имеет общую среднюю посещаемость – 65000 уникальных посетителей ежесуточно).

Соавтор и автор 14 популярных книг, а также многих публикаций и интервью по кризисной и православной психологии. Составитель серии книг «От сердца к сердцу» для переживающих горе. Многие материалы М. И. Хасьминского по кризисной православной психологии были переведены и опубликованы в различных изданиях на английском, румынском, китайском, украинском, немецком языках. В Сербии в 2010 г. вышла отдельная книга «Сигуран ослонац у кризи» («Твёрдая опора в кризисе. Искусство православного психолога» – серб.), состоящая из статей, интервью и публикаций.

Имеет большой опыт в руководстве, организации, оптимизации и систематизации волонтёрской работы.

В течение многих лет тесно сотрудничает со многими средствами массовой информации (СМИ), имеет различные публикаций в многотиражных журналах, газетах, привлекается в качестве эксперта на различные программы ТВ и ведущих радиостанций.

Ведёт большую преподавательскую, научную и общественную работу.
Часто выступает с лекциями, семинарами и тренингами в различных регионах Российской федерации.

Профессиональные интересы:

  • Комплексная духовно-психологическая реабилитация людей переживающих кризис или психотравмирующие экстремальные ситуации (в т. ч. детей).
  • Психологическая помощь и реабилитация людям переживающим развод и расставание, переживших горе (смерть близких, в т.ч. детей), психологическую травму потери.
  • Психологическая поддержка больных, страдающих тяжелыми соматическими заболеваниями с плохим прогнозом (в т. ч. онкологическими заболеваниями).
  • Профилактическая работа по предотвращению суицидов, выработка технологий работы по превенции и поственции суицидального поведения.
  • Организация работы психологической и душепопечительской помощи в интернете и интернет – волонтерства.
  • Психологическая реабилитация пострадавших в зоне военных действий (как военнослужащих, так и гражданских лиц), жертв стихийных бедствий, вынужденной миграции, несчастных случаев, террористических актов, дедовщины в армии, жертв преступлений против личности, в т. ч. с применением сексуального насилия (посттравматическая стрессовая реакция после пребывания в экстремальной ситуации).
  • Разработка практических методов и форм работы по противодействию деструктивным группам и технологиям, а также продвижению и популяризации традиционных духовных и патриотических ценностей в информационной среде.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *