Профессор преображенский из собачьего сердца

Александр Ханов

В 1993 году в Москве состоялся литературный праздник «Булгакиада на Патриарших», была выпущена четырехполосная газета «Мастер». Ее редакция предложила мне написать цикл пародий – взять эпизод из какого-нибудь булгаковского произведения и представить, как его написали бы некоторые современные прозаики. Я остановился на «Собачьем сердце».

Помните, например, сценку за обедом, когда профессор спросил, что Шариков читает:

– Эту… как ее… переписку Энгельса с этим… как его – дьявола – с Каутским.

Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил водку.

Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и спросил:

– Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного?

Шариков пожал плечами.

– Да не согласен я.

– С кем? С Энгельсом или с Каутским?

– С обоими, – ответил Шариков.

Время от времени цикл продолжается.

Вот как этот эпизод написали бы…

Застольный болталон

Сергей Лукьяненко

Через несколько дней, после того как Шариков преодолел стадию собаки, он со спецпрофессором и его спецассистентом решили совершить межпланетную прогулку в гиперканальной капсуле. По пути для передышки они уселись в отдыхательном секторе планеты, куда добрались из космопорта благодаря служебной страховке на бесплатном моноре для натуралов.

К тому времени оба его спутника были кибергазированы в гиперстельку. Оба курили травку. Оба разглядывали Шарикова с притворным любопытством, идентичным натуральному. И было на что любоваться: после метаморфоза клон Шарикова выглядел словно квазиогурчик.

Робот-официантка предпоследнего поколения принесла каждому по депротеиновому коктейлю и авитаминизированному мороженому. Когда все вошли в транс, жажда общения стала настолько велика, что спецпрофессор, сняв гермошлем, поинтересовался:

– Какой контракт на чтение у тебя сейчас?

Излишнее любопытство настолько удивило Шарикова, что в глазах у него появилась настороженность. Тем не менее он аккумулировал в себе силы ответить:

– В настоящий период времени я заключил виртуальный договор на реальные информуслуги переписки Энгельса с Каутским.

Услышав это, спецпрофессор схватился за кардиостимулятор. Спецассистент от неожиданности ввел себе по старинке спецампулу водки и занюхал рукавом спецовки. Шариков тем временем активировал себе щедро сдобренного сублимированной глюкозой и шампунь-кристаллами спирта.

– Какой экспресс-анализ прочитанного ты можешь сделать? – очухавшись от стресса, вернулся на опросную орбиту профессор.

Подрагивая своим моделированным телом, Шариков отчеканил:

– Я бы подобное чтиво навсегда заблокировал – уж больно много у них словесных интеллектуальных аллергенов попадается.

В мире уродов

Михаил Веллер

Когда дома у доктора начались проблемы со жратвой, мы завалились в кабак, который крышует промзоновская мафия.

Мы сдали шмотки в гардероб и культурненько прошли в зал.

Втроем – я, доктор, точнее профессор Преображенский. Третью вершину нашего неравностороннего треугольника образовал некто Борменталь, его погоняло – Ассистент.

Народишек вокруг – полный отстой. Урод на уроде.

На столе царская хавка – вплоть до лобстеров. А вот бухла – нет. Я хотел спросить почему. Только не успел раскрыть пасть, как этот урод профессор опередил меня – спросил, что я сейчас читаю. Ну, мы вилять не привыкши, ответил как на духу:

– Переписку Каутского с Энгельсом.

Заметил – при этих словах рехнутый Профессор едва не подавился своим компотом из сухофруктов. А у Ассистента в руке застыла вилка с кусманом бестактно заказанной в моем присутствии маринованной собачатины.

Я тем временем забил на них большой болт с прибором, достав из кармана пластиковый флакон стекломоя с красивой этикеткой «Help». 145 граммов выпил за свое здоровье и еще 125 за здоровье всех присутствующих. Так что свою программу-минимум я выполнил.

Профессор же таращится на меня – в каждом глазу по политбюро:

– И что вы думаете по поводу прочитанного?

Ответил, что не согласен.

Жиденько гыгыкнув, профессор – ему бы комсоргом родиться – интересуется:

– С кем не согласны?

– И с тем и с другим, – сказал я и объяснил: – Оба урода не фурычат.

А теперь — цитаты

/* Филипп Филиппыч привел Шарика домой */

―Как это вам, Филипп Филиппович, удалось подманить такого нервного пса?
―Лаской, лаской. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они думают, что террор им поможет. Нет, нет, не поможет. Какой бы он ни был — белый, красный, даже коричневый.

/* Прием у профессора Преображенского. Женщины — такие женщины… */

―Похабная квартирка. Но до чего хорошо. А на какого чёрта я ему понадобился? Неужели же жить оставит? Вот чудак. Да ведь ему только глазом мигнуть, он таким бы псом обзавёлся, что ахнуть.

―А сову эту мы разъясним.

―Мы к вам, профессор, и вот по какому делу.
―Вы напрасно, господа, ходите без калош. Во-первых, вы простудитесь. А во-вторых, вы наследите мне на коврах. А все ковры у меня персидские.

―Во-первых, мы не господа.
―Во-первых, вы мужчина или женщина?
―Какая разница, товарищ?
―Я женщина.

―Мы — новое домоуправление нашего дома. Я — Швондер, она — Вяземская. Товарищ Пеструхин и товарищ Жаровкин.
―Скажите, это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
―Нас.
― Боже, пропал дом. Что будет с паровым отоплением?
―Вы издеваетесь, профессор?
―Да какое там из…

―Мы к вам, профессор, вот по какому делу. Мы, управление нашего дома, пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома.
―Кто на ком стоял? Потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

―И где же я должен принимать пищу?
―В спальне.

―Это какой-то позор…

―Если бы сейчас была дискуссия, я доказала бы Петру Александровичу…
―Виноват, вы сию минуту хотите открыть дискуссию?

―…Предлагаю вам взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.
―Нет, не возьму.
―Но почему вы отказываетесь?
―Не хочу.
―Вы не сочувствуете детям Германии?
―Сочувствую.
―А, полтинника жалко?
―Нет.
―Так почему же?
―Не хочу.

―Знаете ли, профессор, если бы вы не были европейским светилом и за вас не заступились бы самым возмутительным образом вас следовало бы арестовать.
―За что?
― А вы не любите пролетариат.

―Не скажите, Филипп Филиппович все утверждают, что новая очень приличная, 30 градусов.
―А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это во-первых. А во-вторых, Бог знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать, что им придёт в голову?
―Всё что угодно.

―Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими.

―Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть надо уметь. А представьте себе, что большинство людей есть вовсе не умеют. Нужно не только знать, что есть, но и когда, как, и что при этом говорить. А если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет: …не говорите за обедом о большевизме и о медицине.

―И, Боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет.
―Да ведь других нет.
―Вот никаких и не читайте. Я произвёл 30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Те мои пациенты, которых я заставлял читать «Правду» теряли в весе. Мало этого, пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит и угнетённое состояние духа. Да.

―Опять общее собрание сделали.
―Опять? Ну теперь, стало быть, пошло. Пропал дом. Всё будет как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замёрзнут трубы, потом лопнет паровое отопление и так далее.

―А что означает эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая вышибла все стёкла, потушила все лампы? Да её вовсе не существует, доктор. Что вы подразумеваете под этим словом? А это вот что. Когда я, вместо того, чтобы оперировать, каждый вечер начну в квартире петь хором — у меня настанет разруха.

―Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна — в уборной начнётся разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах.

―Контрреволюционные вещи говорите, Филипп Филиппович.
―А, ничего опасного. Никакой контрреволюции. Кстати, вот ещё слово, которое я совершенно не выношу. Абсолютно неизвестно — что под ним скрывается? Чёрт знает что.

―Как это вы успеваете, Филипп Филиппович?
―Успевает всюду тот, кто никуда не торопится. Я за разделение труда, доктор. В Большом пусть поют, я буду оперировать. И очень хорошо. И никаких разрух.

―Я красавец. Быть может, неизвестный собачий принц. Инкогнито. Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом. То-то я смотрю, у меня на морде белое пятно. Откуда, спрашивается?

―Ошейник — всё равно что портфель. Я вытащил самый главный собачий билет.

/* Пришло время превратить пса в человека

―Профессия — игра на балалайке по трактирам. Причина смерти — удар ножом в сердце в пивной «Стоп-сигнал».

―Жаль пса, хороший был, ласковый. Хотя и хитрый.

―В очередь, сукины дети, в очередь!

―Примус. Признание Америки. МОСКВОШВЕЯ. Примус. Пивная. Ещё парочку. Пивная. Ещё парочку.

―Дарья Петровна вам мерзость подарила, вроде этих ботинок. Что это за сияющая чепуха?
―Чего я, хуже людей? Пойдите на Кузнецкий — все в лаковых.

―А, уж конечно, как же, какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы понимаем-с! Мы в университетах не обучались. В квартирах по 15-ти комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет своё право.

―Пальцами блох ловить! Пальцами! Не понимаю: откуда вы их только берёте?
―Да что ж, развожу я их, что ли? Видно, блохи меня любят.

―Довольно обидные ваши слова.

―Ну и что же он говорит, этот ваш прелестный домком?
―Вы его напрасно прелестным ругаете. Он интересы защищает.
―Чьи интересы, позвольте осведомиться?
―Известно чьи. Трудового элемента.
―Вы что же, труженик?
― Да уж известно — не нэпман.

―Ну что же ему нужно в защиту ваших революционных интересов?
―Известно что — прописать меня. Они говорят, где это видано, чтоб человек проживал непрописанный в Москве.

―Но позвольте узнать, как же я вас пропишу? У вас же нет ни имени, ни фамилии.
―Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать. Пропечатал в газете и шабаш.
―И как же вам угодно именоваться?
―Полиграф Полиграфович.

―А фамилию, позвольте узнать?
―Фамилию? Я согласен наследственную принять.
―А именно?
―Шариков.

―Бить будете, папаша?
―Идиот.

―Ты что это, леший, её по всей квартире гоняешь! Набирай вон в миску.
―Да что в миску, она в парадное вылезет.
―Ой, дурак. Дурак.

―До чего вредное животное.
―Это кого вы имеете в виду, позвольте вас спросить?
―Кота я имею в виду. Такая сволочь.

―Я водочки выпью.
―А не будет Вам?

―Эту, как ее, переписку Энгельса с этим, как его, дьявол… с Каутским.
―Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного?
―Да не согласен я.
―Что, с Энгельсом или с Каутским?
―С обоими.

―Кто убил кошку мадам Поласухер, кто?
―Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице.
―Да она меня по морде хлопнула! У меня не казённая морда!
―Потому что вы её за грудь ущипнули!

―Доктор, ради Бога, съездите с ним в цирк. Только посмотрите в программе — котов нету?
―И как такую сволочь в цирк допускают?

―Иван Арнольдович, покорнейше прошу, пива Шарикову не предлагать.

―Однако не следует думать, что здесь какое-то колдовство или чудо. Ничего подобного! Ибо чудес не бывает. Как это доказал наш профессор Преображенский. Всё построено на силах природы с разрешения месткома и культпросветкомиссии.

―Я не господин. Господа все в Париже.

―Тем более не пойду на это.
―Да почему?
―Но вы-то не величина мирового значения.
―Ну где уж.
―Ну так вот. А бросить коллегу в случае катастрофы, а самому выехать на мировом значении, это извините. Я московский студент, а не Шариков.

―Я 5 лет выковыривал придатки из мозгов. Вы знаете, какую колоссальную работу проделал. Уму непостижимо! И спрашивается, зачем? Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы становятся дыбом?
―Исключительное что-то.
―Совершенно с вами согласен.

―Учти, Егоровна, если будешь жечь паркет в печке, всех выселю. Всё.

―Тем более, что Шариков ваш — прохвост. Вчера он взял в домкоме 7 рублей на покупку учебников. Собака!

―Но позвольте, как же он служил в очистке?
―Я его туда не назначал. Ему господин Швондер дал рекомендацию. Если я не ошибаюсь.

―Атавизм.
―Атавизм? А…
―Неприличными словами не выражаться!

―Так свезло мне, так свезло — просто неописуемо свезло. Утвердился я в этой квартире. Окончательно уверен я, что в моём происхождении нечисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное, старушке.

«— Богом клянусь! — говорила дама, и живые пятна сквозь искусственные продирались на ее щеках. — Я знаю, это моя последняя страсть. Ведь это такой негодяй! О, профессор! Он карточный шулер, это знает вся Москва. Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод! — Дама бормотала и выбрасывала из-под шумящих юбок скомканный кружевной клок…

…Пятнистая дама, прижимая руки к груди, с надеждой глядела на Филиппа Филипповича. Тот важно нахмурился и, сев за стол, что-то записал.

— Я вам, сударыня, вставлю яичники обезьяны, — объявил он и посмотрел строго.

— Ах, профессор, неужели обезьяны?

— Да, — непреклонно ответил Филипп Филиппович».

Кого имел в виду Булгаков?

Профессор Преображенский из романа «Собачье сердце» зарабатывал тем, что вживлял немолодым состоятельным господам половые железы обезьян, а дамам — яичники самок приматов. В результате богатеи переживали вторую сексуальную молодость и щедро одаривали «кудесника» денежными знаками. Пес Шарик, наблюдая за клиентурой Филиппа Филипповича, сделал вывод: «Похабная квартирка».

Литературоведы называют целый ряд фигур, которые послужили Михаилу Булгакову в качестве прототипов для его героя. Но, пожалуй, только один из них обрел мировую известность, зарабатывая на том же, на чем и Филипп Филиппович. Самуила Воронова называли «гением», «человеком, подарившим людям вечную молодость»… А затем объявили шарлатаном и даже… виновником эпидемии СПИДа.

Самуил появился на свет в Тамбовской губернии в семье Абрама Вениаминовича Воронова, бывшего «николаевского солдата», получившего техническое образование и трудившегося на винокуренном производстве. Он с юных лет проявлял интерес к медицине, мечтая о славе и богатстве. Однако в царской России того времени евреев не жаловали, и в возрасте 18 лет выпускник реального училища эмигрировал во Францию.

Сержу Вороноффу, как звали его на французский манер, повезло. Еще во время учебы на медицинском факультете он был приглашен в качестве ассистента в лабораторию известного ученого Шарля Броун-Секара, практиковавшего подкожные впрыскивания человеку водного настоя свежих яичек морских свинок и собак. Впрочем, своим учителем Воронов считал другого француза: Алексиса Карреля, удостоенного Нобелевской премии по физиологии и медицине «за признание работы по сосудистому шву и трансплантации кровеносных сосудов и органов».

Карикатура Сержа Самюэля Воронова, Х. Франц, Шантеклер, 1919, с.3. Источник: Commons.wikimedia.org

Султан и его евнухи

Получив диплом доктора медицины и французский паспорт, молодой медик принял предложение стать личным лечащим врачом вице-султана Египта.

Платили египтяне Воронову щедро, к тому же у него оставалось немало времени для научной деятельности. Он изучал последствия кастрации у евнухов, исследуя изменения, происходящие в организме в результате этой операции. Воронов был убежден, что трансплантация желез животных людям может способствовать их омоложению. Врач полагал, что эксперименты, начатые Броун-Секаром, имели верное направление, однако для настоящего прорыва необходимо сделать еще несколько решительных шагов вперед.

В 1910 году завершился египетский контракт, и ученый, вернувшийся во Францию, получил место заведующего лабораторией экспериментальной хирургии и физиологии в Коллеж де Франс.

«Сенсационное открытие»

Воронов приступил к экспериментам. Начинал он с пересадок щитовидной железы шимпанзе людям с заболеваниями этого органа. И вскоре российский журнал «Искра» с восторгом писал об успехе уроженца России: «Сенсационное открытие. Во французской медицинской академии наш соотечественник, доктор Сергей Воронов, сделал сенсационное сообщение об операции, произведенной им в его клинике над 14-летним мальчиком-идиотом. С шестилетнего возраста умственное развитие этого мальчика остановилось, причем явно обозначались все признаки ненормальности и кретинизма: потухший взгляд, тупость и непонимание самых обыкновенных вещей. Воронов сделал этому мальчику прививку зобной железы обезьяны. Успех превзошел ожидания. У мальчика ожил взгляд, появились умственные способности, понятливость, любознательность. Доктор Воронов — бывший сотрудник Карреля».

14-летний мальчик после прививки щитовидной железы обезьяны и тот же мальчик в возрасте 15 лет. Из книги Сергея Воронова «Жизнь. Изучение способов восстановления» (1920). Источник: Commons.wikimedia.org

Но гораздо больше публику взволновали опыты с яичками. Сначала Воронов экспериментировал на животных, пересаживая элементы яичек молодых особей в мошонку к старым. В результате пожилые быки и бараны «молодели» и проявляли необычайную сексуальную активность. 12 июня 1920 года Самуил Воронов впервые опробовал свой метод на человеке. Пациенту в мошонку были пересажены тонкие срезы яичек от шимпанзе. Обезьяньи ткани успешно прижились, и вскоре пациент принялся терроризировать молоденьких красавиц, поражая их своей мужской силой.

«Чудотворец»

После трех лет экспериментов Воронов выступил с докладом на международном хирургическом конгрессе в Лондоне. Сотни коллег рукоплескали ему, называя открытие историческим.

В клинику Воронова выстроились длинные очереди из страждущих богачей: политиков, промышленников, звезд кино. Выпущенная им в 1925 году книга «Омоложение прививанием» стала научным руководством для сотен медиков во всем мире.

Спрос на «омоложение» по методу Воронова был таков, что он даже создал собственный обезьяний питомник, в котором держал «производителей» материала для пересадок.

Он невероятно разбогател, и сам превратился в звезду, которую считали за честь пригласить к себе сильные мира сего. О «железах обезьяны» в 1920-х годах говорили не меньше, чем впоследствии о виагре. До наших времен дошел алкогольный коктейль под названием «Железы обезьяны». Модным сувениром того времени была пепельница в виде обезьяны, прикрывающей лапами свои гениталии, на которую была нанесена надпись: «Нет, Воронофф, меня не возьмёшь!»

Сам ученый на достигнутом не останавливался и проводил эксперименты по пересадке обезьяньих яичников женщинам. При этом Воронов настаивал: повышенная сексуальная активность является лишь побочным эффектом, а главный результат заключается в омоложении организма. А в перспективе с помощью этого метода можно добиться и бессмертия.

Европейская группа, которая посетила Алжир, чтобы доложить о работе российского первопроходца Сержа Воронова; включает Воронова, Ф. М. Маршалла, Ф. А. Крю, В. Миллера и Артура Уолтона, 1927. Источник: Commons.wikimedia.org

«Аферист» и «лжеученый»?

«Культ Воронова» закончился так же быстро, как и начался. Вскоре стало известно, что первые пациенты экспериментатора стали умирать. Нет, не от пересадки, а от преклонного возраста. «Омоложение» оказалось иллюзией. Те же, кто был еще жив, сообщали, что прилив сексуальных сил продолжался очень недолго и все быстро возвращалось на круги своя. Вчерашнего кумира объявили «шарлатаном» и «аферистом». Под давлением общественности Воронову пришлось свернуть свою медицинскую практику. Коллеги, еще недавно называвшие методику экспериментатора гениальной, теперь именовали его «знахарем» и «лжеученым». Умер Самуил Воронов в 1951 году в Швейцарии из-за осложнений, возникших после перелома ноги.

А спустя четыре десятка лет вокруг имени ученого снова закипели страсти. Одни специалисты заговорили о том, что Воронов опередил свое время и нащупал направление исследований, которое сегодня считается перспективным в борьбе с возрастными заболеваниями. Других осенило: СПИД-то, согласно распространенной версии, пришел к людям от обезьян. Но как именно это произошло? Так ведь во всем виноват лжеученый Воронов, своими «пересадками желез» выпустивший джинна из бутылки.

Так кем же был прототип профессора Преображенского: великим гением или безумным ученым? Кажется, однозначный ответ на этот вопрос могут дать только обезьяны. Но их, как и во времена доктора Воронова, никто не спрашивает.

(М. Булгаков «Собачье сердце» – глава 3. Участники диалога – профессор Преображенский и доктор Борменталь)

На разрисованных райскими цветами тарелках с черною широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыру в слезах, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, – икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоседившемся у громадного резного дуба буфета, изрыгавшего пучки стеклянного и серебряного света. Посредине комнаты – тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на нем два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.

Собачье сердце. Художественный фильм. Диалог за обедом

Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором что-то ворчало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно заполнился жидкой слюной. «Сады Семирамиды!», – подумал он и застучал, как палкой, по паркету хвостом.

– Сюда их! – хищно скомандовал Филипп Филиппович. – Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета, налейте не английской, а обыкновенной русской водки.

Красавец-тяпнутый – он был уже без халата, в приличном черном костюме – передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.

– Ново-благословенная? – осведомился он.

– Бог с вами, голубчик, – отозвался хозяин, – это спирт, Дарья Петровна сама отлично готовит водку.

– Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная. Тридцать градусов.

– А водка должна быть в сорок градусов, а не в тридцать, это во-первых, – наставительно перебил Филипп Филиппович, – а во-вторых, бог их знает, что они туда плеснули. Вы можете сказать, что им придет в голову?

– Все, что угодно, – уверенно молвил тяпнутый.

– И я того же мнения, – добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло, – э… мм… доктор Борменталь, умоляю вас: мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это плохо, я ваш кровный враг на всю жизнь. «От Севильи до Гренады!..»

С этими словами он подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филипповича засветились.

– Это плохо? – жуя, спрашивал Филипп Филиппович. – Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.

– Это бесподобно, – искренне ответил тяпнутый.

– Еще бы… Заметьте, Иван Арнольдович: холодными закусками и супом закусывают только не дорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок – это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в Славянском Базаре. На, получай.

– Пса в столовой прикармливаете, – раздался женский голос, – а потом его отсюда калачом не выманишь.

– Ничего… Он, бедняга, наголодался, – Филипп Филиппович на конце вилки подал псу закуску, принятую тем с фокусной ловкостью, и вилку с грохотом свалил в полоскательницу.

Филипп Филиппович позвонил, и пришла Зина.

– Зинушка, что это такое означает?

– Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович, – ответила Зина.

– Опять! – горестно воскликнул Филипп Филиппович. – Ну, теперь, стало быть, пошло. Пропал Калабуховский дом. Придется уезжать, но куда, спрашивается? Все будет как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в паровом отоплении и так далее. Крышка Калабухову.

– Убивается Филипп Филиппович, – заметила, улыбаясь Зина и унесла груду тарелок.

– Да ведь как же не убиваться! – возопил Филипп Филиппович. – Ведь это какой дом был! Вы поймите!

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Филипп Филиппович, – возразил красавец-тяпнутый, – они теперь резко изменились.

– Голубчик, вы меня знаете! Не правда ли? Я человек фактов, человек наблюдения. Я враг необоснованных гипотез. И это очень хорошо известно не только в России, но и в Европе. Если я что-нибудь говорю, значит, в основе лежит некий факт, из которого я делаю вывод. И вот вам факт: вешалка и калошная стойка в нашем доме.

– Это интересно…

«Ерунда – калоши. Не в калошах счастье, – подумал пес, – но личность выдающаяся».

– Не угодно ли – калошная стойка. С 1903 года я живу в этом доме. И вот, в течение времени до марта 1917 года не было ни одного случая – подчеркиваю красным карандашом «ни одного»! – чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала бы хоть одна пара калош. Заметьте, здесь двенадцать квартир, у меня прием. В марте семнадцатого года в один прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары моих, три палки, пальто и самовар у швейцара. И с тех пор калошная стойка прекратила свое существование. Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция – не нужно топить. Так я говорю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и в валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор еще запирать под замок и еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Где-нибудь у Карла Маркса сказано, что второй подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор? Кому это нужно? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?

– Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош… – заикнулся было тяпнутый.

– Ничего подобного! – громовым голосом ответил Филипп Филипповичи и налил стакан вина. – Гм… Я не признаю ликеров после обеда, они тяжелят и скверно действуют на печень… Ничего подобного! На нем есть теперь калоши, и эти калоши… мои! Это как раз те самые калоши, которые исчезли весной 1917 года. Спрашивается, кто их попер? Я? Не может быть. Буржуй Шаблин? (Филипп Филиппович ткнул пальцем в потолок.) Смешно даже предположить. Сахарозаводчик Полозов? (Филипп Филиппович указал вбок). Ни в коем случае! Да-с! Но хоть бы они их снимали на лестнице! (Филипп Филиппович начал багроветь.) Какого черта убрали цветы с площадок? Почему электричество, которое, дай бог памяти, потухало в течение двадцати лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц? Доктор Борменталь! Статистика – жестокая вещь, вам, знакомому с моей последней работой, это известно лучше, чем кому бы то ни было другому.

– Разруха, Филипп Филиппович!

– Нет, – совершенно уверенно возразил Филипп Филиппович, – нет. Вы первый, дорогой Иван Арнольдович, воздержитесь от употребления самого этого слова. Это – мираж, дым, фикция. – Филипп Филиппович широко растопырил короткие пальцы, отчего две тени, похожие на черепах, заерзали по скатерти. – Что такое эта ваша «разруха»? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом? – яростно спросил Филипп Филиппович у несчастной деревянной утки, висящей кверху ногами рядом с буфетом, и сам же ответил за нее: – Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, посещая уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «Бей разруху!» – я смеюсь. (Лицо Филипп Филиппович перекосило так, что тяпнутый открыл рот.) Клянусь вам, мне смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев – прямым своим делом, разруха исчезнет сама собой. Двум богам нельзя служить! Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удается, доктор, и тем более людям, которые вообще, отстав от развития европейцев лет на двести, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают собственные штаны!

Филипп Филиппович вошел в азарт, ястребиные ноздри его раздувались. Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку, и голова его сверкала серебром.

Его слова на сонного пса падали, точно глухой подземный гул. То сова с глупыми желтыми глазами выскакивала в сонном видении, то гнусная рожа палача в белом грязном колпаке, то лихой ус Филипп Филипповича, освещенный резким электричеством из абажура, то сонные сани скрипели и пропадали, а в собачьем желудке варился, плавая в соку, истерзанный кусок ростбифа.

«Он мог бы прямо на митингах деньги зарабатывать, – мутно мечтал пес, – первоклассный деляга. Впрочем, у него и так, по-видимому, куры не клюют».

– Городовой! – кричал Филипп Филиппович. – Городовой! – «Угу, гу, гу, гу!» – какие-то пузыри лопались в мозгу пса… – Городовой! Это и только это. И совершенно неважно, будет он с бляхой или же в красном кепи. Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан. Вы говорите – разруха. Я вам скажу, доктор, что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирите этих певцов! Лишь только они прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему!

– Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович, – шутливо заметил тяпнутый, – не дай бог вас кто-нибудь услышит!

– Ничего опасного, – с жаром возразил Филипп Филиппович, – никакой контрреволюции! Кстати, вот еще одно слово, которое я совершенно не выношу. Абсолютно неизвестно, что под ним скрывается! Черт его знает! Так я и говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих словах нет. В них лишь здравый смысл и жизненная опытность…

Тут Филипп Филиппович вынул из-под воротничка хвост блестящей изломанной салфетки и, скомкав, положил ее рядом с недопитым стаканом вина. Укушенный тотчас поднялся и поблагодарил: «Мерси».

– Минутку, доктор! – приостановил его Филипп Филиппович, вынимая из кармана брюк бумажник. Он прищурился, отсчитал белые бумажки и протянул их укушенному со словами: – Сегодня вам, Иван Арнольдович, сорок рублей причитается. Прошу.

Пострадавший от пса вежливо поблагодарил и, краснея, засунул деньги в карман пиджака.

– Я сегодня не нужен вам, Филипп Филиппович? – осведомился он.

– Как это вы успеваете, Филипп Филиппович? – с уважением спросил врач.

– Успевает всюду тот, кто никуда не торопится, – назидательно объяснил хозяин. – Конечно, если бы я начал прыгать по заседаниям и распевать целый день, как соловей, вместо того, чтобы заниматься прямым своим делом, я бы никуда не поспел, – под пальцами Филиппа Филипповича в кармане небесно заиграл репетир, – начало девятого… Ко второму акту поеду… Я сторонник разделения труда. В Большом пусть поют, а я буду оперировать. Вот и хорошо, и никаких разрух… Вот что, Иван Арнольдович, вы все же следите внимательно: как только подходящая смерть, тотчас со стола, в питательную жидкость и ко мне!

– Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, патологоанатомы мне обещали.

– Отлично. А мы пока этого уличного неврастеника понаблюдаем, обмоем. Пусть бок у него заживет…

«Обо мне заботится, – подумал пес, – очень хороший человек…»

Новые женщины — комиссары, красные командиры, борцы за свободную любовь — были рождены революцией 1917 года и закалились на фронтах Гражданской войны. Они не только участвовали в политической жизни. Они определяли моду и нравы нового пролетарского общества.

«Комиссарши»

Уже в феврале 1917-го среди сочувствующих большевикам нашлись хваткие голосистые особы, которые занялись политической агитацией и успешно объяснялись с рабочими и солдатами на понятном «горячем народном языке». Одеты они были просто и ярко — суконные платья, тужурки или мужские кожаные куртки, на голове — красный ситцевый платок, а в руке — красноречивый маузер.

Их прозвали «комиссаршами».

Дамы были не промах, метко стреляли и уверенно диктовали сильному полу свою волю. К примеру, товарищ Лагутина, работница фабрики «Красная Звезда», во время февральских событий влетела в солдатскую казарму, потребовала немедленно сдать оружие и присоединиться к революции. Солдаты безропотно подчинились. Товарищ Александра Яковлева, одетая в кожанку и галифе, с мальчишеским озорством отбирала оружие у петроградских околоточных и унтеров. Некоторые работницы с винтовками в руках охраняли фабрики, патрулировали Смольный и даже участвовали в боях с юнкерами.

«Где мужчина, там и женщина. Для нее нет преград», — писали большевистские газеты.

Многие революционные «комиссарши» приняли участие в Гражданской войне. Одной из самых ярких, безусловно, была Лариса Рейснер. Молодая хорошо воспитанная девушка, овеянная петербургскими духами и туманами, отправилась на хмельной и дикий фронт Гражданской войны, ведомая не только любовью к супругу, Федору Раскольникову, но и чувством здорового авантюризма.

Сражалась с белочехами, потом отступала из Казани, вынесла на себе «бумаги, печати, еще что-то секретное, что велено унести». Узнав о том, что Федор Раскольников захвачен в плен, вместе с провожатым отправилась обратно в Казань на выручку и, что характерно, надела мужской костюм, то есть солдатскую шинель, штаны и сапоги. На подступах к городу выгодно обменяла этот маскарад на черный дамский наряд. В нем пробралась в Казань, но попала в плен, бежала во время допроса, вновь переоделась (на сей раз в платье кухарки) и благополучно вырвалась из города…

Рейснер и позже примеряла мужскую военную форму, ведь она занимала совсем не женские посты — с января 1919 года была комиссаром Морского Генерального штаба, уже летом стала старшим флаг-секретарем при муже, командующем Волжско-Каспийской флотилией, а в июне 1920-го — секретарем штаба Балтийского флота, которым командовал Раскольников. Ларисе определенно нравилась морская форма. Ее часто видели в Петрограде в черном бушлате и в морской фуражке.

В «кожанке» и в юбке, в комиссарской кепке, при портупее, нагане и портфеле запечатлел Ларису Рейснер художник Григорий Алексеев-Гай. Портрет получился едко карикатурным и едва ли соответствовал действительности. Дама не любила оружие, не умела стрелять и появлялась в мужской «кожанке», лишь когда этого требовали военные обстоятельства. И даже находясь на передовой, пыталась одеваться женственно и не переставала думать о шляпках и губной помаде.

Образ «комиссарши» быстро проник в светскую моду. Им увлекались эмансипированные барышни-интеллектуалки в Москве и Петрограде. Такой, к примеру, была Вера Жукова, молодая художница, ученица Петрова-Водкина. Далекая от войны и политики, внешне она была истинной «комиссаршей» — носила мужские брюки, полувоенные рубахи, кепки, курила и стриглась скандально коротко.

Впрочем, среди учениц Петрова-Водкина она была такая одна.

«Командирши»

Так в народе стали называть дам-военнослужащих. В отличие от «комиссарш» «командирши» выглядели подчеркнуто мужественно, умели носить военную форму, отличались крутым нравом и самоотверженностью. Этот образ появился во многом благодаря Льву Троцкому, который выступал за военное образование для женщин и не был против их службы в армии.

Это право дамы официально получили в январе 1918 года, когда был издан декрет об организации РККА. В пункте N 2 первого параграфа говорилось, что доступ в ее ряды открыт для всех граждан Российской республики не моложе 18 лет. 22 апреля 1918 года был издан декрет «Об обязательном обучении военному искусству», в том числе и женщин на общем основании.

«Командирши» коротко стриглись, носили рубахи и черкески, суконные шлемы и папахи. Случалось, даже изменяли имена на мужские. Крестьянка Пинькова вступила в Красную армию и отправилась на Актюбинский фронт с документами на имя Ивана Пинькова. После участия в серии боев ее отправили в пулеметную школу, окончив которую Пиньков-Пинькова снова на фронте, «всегда с пулеметом в цепи, то на одном фланге, то на другом». Она погибла мужественно — прикрывала отход своей части и была зарублена казаками.

Татьяна Солодовникова, первый редактор газеты «Красная искра», вступила в Петроградский запасный полк под именем Тимофей. Ее быстро раскрыли, а имя превратилось в партийную кличку Тимоша. Сначала она работала на Польском фронте, затем — в составе Тамбовской армии «ликвидировала бандитизм». Одевалась по-мужски — красноармейская шинель, «богатырка» со звездой. Аналогичную форму носила «неутомимый разведчик» Белугина, принявшая участие в подавлении Тамбовского восстания. Искусно маскировалась под красноармейца Е.И. Осадчая. В ее родном 209-м стрелковом полку она числилась Иваном Герасимовичем Хаустовым, отлично воевала, стала командиром взвода. За отличие в бою 15 июня 1919 года получила орден Красного Знамени.

Ольга Минская также записалась в Красную армию под мужским именем, но в боях не участвовала, а с отрядом штабных «чистильщиков» искала в деревнях спрятавшихся махновцев. Осенью 1920 года по личному распоряжению Троцкого ее приняли на кавалерийские курсы и записали под мужским именем. Позже она, уже под своей фамилией, поступила слушателем в Военную Академию РККА и окончила ее в 1928 году. Это же заведение окончила и другая красная «командирша» — Александра Павловна Богат, настоящая кавалерист-девица, носившая мужскую военную форму даже в мирное время.

Одной из самых известных красных амазонок была Павлина Кузнецова, наводчица пулемета 35-го кавалерийского полка, входившего в состав 6-й кавалерийской дивизии знаменитой 1-й Конной армии Буденного. Она неоднократно участвовала в полковых разведках, но весной 1920 года у села Непадовка (Нападовка) полковая команда случайно налетела на разведчиков-белогвардейцев, начался бой, Кузнецова изо всех сил расстреливала противников из пулемета, заставила их отступить и этим спасла положение группы. Этого было вполне достаточно для представления к награде. В 1923 году Кузнецова получила орден Боевого Красного Знамени.

После окончания Гражданской войны «командирши» легко возвратились к мирной жизни и стали добропорядочными дамами. Но были и такие, кто не захотел превращаться в женщину. Примечателен случай с сотрудницей ГПУ Евгенией Федоровной. В 1918 году она поступила на службу в ЧК и в полном соответствии с жанром Гражданской войны поменяла имя на мужское — Евгений Федорович. Работала в следственно-карательных органах, говорила о себе исключительно в мужском роде и носила мужскую форму и цивильные костюмы. Затем отправилась на Гражданскую войну, была, по ее собственному утверждению, на Южном фронте, участвовала в операциях «против белых банд», вернувшись с фронта, продолжала службу в войсках внутренней охраны и ГПУ. В 1922 году она, все еще выдавая себя за мужчину, успешно зарегистрировала брак с женщиной, которая не подозревала об «истинном поле своего супруга».

На «Евгения Федоровича» коллеги попытались подать в суд «за преступление против природы», но дело развалилось и брак расторгнут не был. Позже дама получила пулевое ранение во время стычки с московскими бандитами, вынуждена была оставить службу и с большим нежеланием рассталась с формой, которую обожала. Она стала пить, дебоширить, несколько раз попадала в милицию за хулиганство и за «разгул с женщинами». Ее пытались вылечить психиатры, но, судя по всему, безуспешно.

А вот доктору Альфреду Штессу, занимавшемуся аналогичным случаем, удалось, по его собственному утверждению, вылечить девушку, выдававшую себя за мужчину и именовавшую себя Александром Павловичем. Во время Гражданской войны она пристрастилась к военизированным костюмам, носила брюки, кепки, большие мужские перстни и стек. Врач разработал особый курс терапии, после которого пациентка вновь ощутила себя девушкой и отказалась от мужской одежды. По крайней мере так утверждал сам психиатр, поспешивший опубликовать впечатляющие результаты и фотографии в научном журнале.

«Маркитантки»

Семнадцатый год сделал женщин свободнее не только в социальном плане. Инесса Арманд и Александра Коллонтай отстаивали равноправие мужчин и женщин, говорили о свободной любви, о том, что брак — это товарищеский союз, что можно жить просто так, не регистрируя отношения. Дамы перестали бояться огласки и скрывать свои желания. Таких прозвали «маркитантками революции». Любопытно, что их количество стремительно увеличивалось от 1917 года к середине двадцатых. Академик Владимир Бехтерев, периодически получавший письма и даже доносы на особо ярых «маркитанток», даже завел отдельную папку, озаглавив ее «Нимфомания».

Один из сюжетов в архиве Бехтерева связан с партийкой Стороженко из Днепропетровска. Девушка состояла в партии с 1918 года, служила в ЧК, воевала в Гражданскую, сражалась с махновцами. Ее несчастный супруг обратился к Бехтереву как к последней инстанции с просьбой излечить любвеобильную жену от постыдного недуга: «Среди чекистов и солдат, постоянно в мужской среде, вечные разъезды с армиями, она представляла собой маркитантку революции». Но товарищ Стороженко и не думала излечиваться, а тем более каяться. Я абсолютно здорова и счастлива, уверяла она психиатра, перед которым открыла все подробности своей бурной жизни. «Раз можно делать так мужчинам, то, значит, и мне можно», — писала товарищ Стороженко.

Как же несправедливо прозвище, приклеенное революцией, к настоящим маркитанткам! Торговкам провизией, которые сопровождали войска в походах. «Пулею пробито днище котелка, маркитантка юная убита…» — нет, не о «маркитантках революции» одна из лучших песен Булата Окуджавы…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *