Прокопия кесарийского

День памяти: 8 июля
Прокопий Кесарийский

Святой великомученик Прокопий, в миру Неаний, родом из Иерусалима, жил и пострадал в царствование императора Диоклетиана (284–305). Отец его, знатный римлянин, по имени Христофор, был христианином, но мать святого, Феодосия, оставалась язычницей. Рано лишившись отца, юный отрок был воспитан матерью. Получив прекрасное светское образование, он был представлен Диоклитиану в первый год его вступления на престол и быстро продвинулся по службе. К 303 году, когда было воздвигнуто открытое гонение на христиан, Неаний был послан проконсулом в Александрию с повелением беспощадно преследовать Церковь Божию. Но на пути в Египет, близ сирийского города Апамеи, Неанию было явление Господа Иисуса Христа, как некогда Савлу на пути в Дамаск. Божественный голос возвестил: «Неаний, и ты идешь на Меня?» Неаний спросил: «Кто Ты, Господи?» – «Я – распятый Иисус, Сын Божий». В то же время в воздухе появился сияющий крест. После видения Неаний ощутил в своем сердце неизреченную радость и духовное веселие и превратился из гонителя в ревностного последователя Христа. С тех пор Неаний возлюбил христиан и победоносно сражался только против варваров-язычников.

Но на святом угоднике сбылось слово Спасителя, что «враги человеку — домашние его» (Мф. 10, З6). Мать, язычница, сама пришла к императору с жалобой на сына, непочитающего отечественных богов. Неаний был вызван к прокуратору Иудеи Иусту, где ему торжественно было вручено послание Диоклитиана. Прочитав полное богохульств послание, Неаний молча на глазах у всех изорвал его. Это было уже преступление, которое римляне обозначили как «оскорбление величества». Неаний был взят под стражу и в узах отправлен в Кесарию Палестинскую, где томился когда-то апостол Павел. После страшных мучений Святого бросили в сырую темницу. Ночью в тюремной комнате воссиял свет, и Сам Господь Иисус Христос, придя со светлыми Ангелами, совершил Крещение страдальца-исповедника, дав ему имя Прокопий.

Многократно святого Прокопия водили в судилище, принуждали отречься от Христа и вновь подвергали пыткам. Стойкость мученика и его пламенная вера низводили обильную благодать Божию на людей, видевших казнь. Вдохновленные подвигом Прокопия пошли под меч палача многие из прежних стражей святого узника и римские солдаты вместе со своими трибунами Никостратом и Антиохом. Мученическими венцами запечатлели свою веру двенадцать женщин-христианок, сами пришедшие к воротам Кесарийской претории. Пораженная великой верой христиан и их мужеством, видя непреклонность сына, переносившего тяжкие страдания, Феодосия раскаялась, встала в ряды исповедниц и была казнена. Наконец, уже новый прокуратор, Флавиан, убедившись в бесполезности пыток приговорил святого великомученика Прокопия к усекновению мечом. Ночью христиане взяли многострадальное тело и, обвив гробными пеленами, со слезами и молитвами предали земле († 303).

Святой великомученик Прокопий (не путать с византийским писателем VI века Прокопием Кесарийским) родился в Иерусалиме, пострадал за Христа в 303 году во время гонений на христиан римского императора Диоклетиана (284-305). Его отец был христианином, а мать язычницей. В детстве он потерял отца и воспитывался матерью.

Получив прекрасное образование, Неаний (так звали святого до крещения) быстро продвинулся по военной службе. В 303 году его назначили на должность проконсула в Александрию. Неанию было приказано беспощадно преследовать христиан. Однако по дороге в Египет около города Апамея Сирийская ему явился Иисус Христос. Он сказал: «Неаний, и ты идешь на Меня?» Неаний спросил: «Кто Ты, Господи?» – «Я – распятый Иисус, Сын Божий». После чудесного видения Неаний стал защитником христиан.

Его мать-язычница пожаловалась императору Диоклетиану на сына, отрекшегося от римских богов. Неаний был осужден и посажен в тюрьму. В одну из ночей к нему явился Иисус Христос и крестил его, дав ему имя Прокопий.

Прокопия многократно принуждали отречься от Христа, подвергая его страшным пыткам, но святой мученик был непреклонен. Видя его веру, многие язычники обращались в христианство. Даже его мать, Феодосия, видя стойкость и мужество с которым ее сын переносит страдания, раскаялась, и вскоре была казнена. После долгих пыток казнили и Прокопия, отрубив ему голову. Христиане взяли тело мученика и с молитвами предали его земле.

Расшифровка

Один из самых древних источников по истории Руси — это византийское сочи­нение «История» Льва Диакона, автора X века. Это сочинение было введено в научный оборот в 1819 году выдающимся эллинистом, хранителем греческих рукописей королевской библиотеки в Париже Карлом Бенедиктом Газе. Он был немцем по происхождению, но почти всю жизнь прожил в Париже. По заказу и по просьбе русского канцлера Николая Петровича Румянцева Газе на русские деньги издал это сочинение, которое имеет действительно перво­степенное значение для самой первой, самой ранней страницы древнерусской истории. В частности, там описаны войны с Византией киевского князя Свято­слава Игоревича и дан замечательный живой его словесный портрет.

В примечаниях к этому изданию Газе сообщает, что в одной рукописи, которая покинула Париж с тех пор, как он ее видел, он нашел еще одно сочинение, ко­то­рое может быть небезынтересно для древнерусской истории. И в приме­ча­ниях ко Льву Диакону он помещает, как он говорит, три найденных отрыв­ка без начала и конца, принадлежащие явно одному и тому же перу. Они, как пред­­полагает Газе, по всей видимости, тоже имеют отношение к концу X века и к древнерусской истории.

Разумеется, появление этого текста вызвало огромный интерес у историков. И последующие 150 лет разговоры и споры вокруг этого сочинения не стихали. Сам Газе назвал его «Записка готского топарха» (или «Записка греческого топарха»). Топарх — это управляющий какой-нибудь приграничной областью.

Три эти отрывка написаны на древнегреческом языке, невероятно сложном, невероятно изысканном и темном. Первый отрывок описывает путешествие рассказчика через снега с каким-то посольством (непо­нятно каким) и его переправу через реку Днепр, которая сначала не замерзала, а потом замерзла, и ее уда­­лось преодолеть. Описание бедствий невероятно живое: «Некоторые из лодок, будучи затоплены, стремительно тонули — таким-то оказался рас­свире­пев­ший Днепр». Вскоре после этого он замерз, и можно было проезжать через пучину как по земле. Потом поднялся северный ветер огромной силы, разразилась буря, дороги были непроходимы, буря слепила снегами, распро­странялась во все стороны. «Мы не прошли… и семидесяти стадий… Снег был в четыре локтя». И так далее, и так далее.

Второй эпизод рассказывает о том, что некие неизвестные варварские племена напали на ту область, которой управляет рассказчик. И третий эпизод повест­вует о том, как рассказчик отправляется с посольством к некоему могуще­ствен­ному правителю — как он говорит, «царствующему к северу от Дуная, сильному много­численным войском и гордому боевою силою». «Я был принят в высшей степени гостеприимно… рассказал ему обо всем… и отдал мне охотно снова всю область Климат». Климаты — это термин, которым в византийских источниках обозначаются византийские владения в Южном Крыму.

В этих отрывках упомянуты два названия местностей непонятного проис­хо­ждения и кто-то царствующий к северу от Дуная, но кто это — непонятно, он не назван по имени. И единственная временная привязка носит не хроно­логический, а астрологический характер: сказано, что в это время Сатурн входил в созвездие Водолея. Поскольку Сатурн входит в созвездие Водолея каждые 30 лет, то, соответственно, историки выбирали между сере­диной X века, концом X века и началом XI века. И, соответственно, этот царст­вующий к северу от Дуная объявлялся то Святославом Игоревичем, то Влади­миром Святославичем, то Ярославом Владимировичем. В общем, можно было делать любые предположения.

Причина, по которой Карл Бенедикт Газе не представил оригинальную руко­пись публике, казалась всем естественной. Наполеоновские войны привели к тому, что огромное количество рукописей со всей Европы было собрано в Париже. А после поражения Наполеона хозяева потребовали эти рукописи назад, и рукописи действительно уехали обратно. Таким образом, вполне возможно, что Газе, работавший при Наполеоне, видел эту рукопись, переписал ее от ру­ки, а потом рукопись вернулась к своим прежним хозяевам. И ни названия, ни номера ее, никаких конкретных деталей о ней Газе не сообщал.

Руко­писи не было. Единственное, на чем могли основываться исследова­тели, — это издание Льва Диакона, в примечаниях к которому был помещен этот странный, загадочный текст. Интерпретаций было огромное количество: этим прави­телем объяв­ляли не только древнерусских прави­телей, а, например, и бол­гар­ских, а варварами, которые нападали на эти владе­ния, — то венгров, то пече­негов. Опять-таки никаких имен сам текст не называет: он неве­роятно уклончивый.

И вот в 1970 году на Международном конгрессе исторических наук в Москве выдающийся американский византинист Игорь Шевченко сделал сенсаци­он­ный доклад, утверждавший, что «Записка греческого топарха» — это фальси­фи­кация самого Карла Бенедикта Газе.

Шевченко поехал в Париж и нашел корректурные листы издания Льва Диа­кона. Он обратил внимание на то, что в этой корректуре Газе правит греческий текст так, как обычно автор правит свое сочинение, а не так, как изда­тель пра­вит публикуемый им текст: он заменяет слова не на похожие друг на друга, а на совсем непохожие. Например, слово «деревня» он заменяет словом «город», которые совсем не похожи друг на друга.

Кроме того, Шевченко обратил внимание на то, что греческий язык «Записки греческого топарха», хотя и невероятно изысканный и, разумеется, совершенно безошибочный, тем не менее напоминает язык некоторых византийских авто­ров, которые жили уже после X века, в XI–XII веках, и которыми сам Газе за­ни­мался как исследователь и публикатор. Наконец, Шевченко обратил внима­ние на то, что в первоначальной корректуре этих отрывков было не три, а два. Это уже совсем странно. И наконец, он перебрал все рукописи, которые могли попадать под описание Газе, и ни одна рукопись не содержала этого странного сочинения.

Обратившись к архиву русского канцлера Румянцева, Шевченко пред­положил, что поскольку Румянцев щедро платил за каждое новое открытие в области древнерусской истории, а Газе нуждался в деньгах, то, получив очередные три тысячи франков, Газе сфальсифици­ровал этот текст и пред­ставил его канц­леру Румянцеву ради выгоды. А обратившись к интимному днев­нику Газе, который он вел на древнегреческом языке, Шевченко увидел, что тот был человеком неслыханно циничным и, во всяком случае, не скупился на чрезвычайно уничижительные выражения в адрес своих русских благо­детелей.

Тем самым подозрение на Газе было брошено. Но и тогда нашлось огромное количество людей, которые не согласились с Шевченко. Все-таки все его дово­ды носили косвенный характер. В частности, на этом же конгрессе 1970 го­да в Москве русские византинисты (Геннадий Григорьевич Литаврин, Михаил Яковлевич Сюзюмов) в целом не разделили скептического отношения к Газе, и вопрос остался подвешенным. Вплоть до совсем недавнего времени.

В недавнее время замечательный петербургский византинист Игорь Павлович Медведев занимался архивами русских византинистов — и, в частности, архи­вами людей, которые в Петербурге были корреспондентами Газе: академика Филиппа Круга, канцлера Николая Румянцева и филантропа Алексея Оленина. Все трое находились в переписке с Газе, все трое интересовались его новыми находками в парижских библиотеках. Так вот, рассматривая эту переписку, Медведев обнаружил одно письмо, в котором Газе пишет Оленину, что нашел еще один текст, который может быть интересен для древнерусской истории. И этот древнегреческий текст — как пишет Газе, принад­лежащий некоему Максиму Катилиносу — он помещает в письме.

Никакого Катилиноса наука не знает — и Игорь Павлович Медведев, проде­лав источниковедческую работу, выяснил, что этот текст представляет собой подделку. Причем подделку гораздо менее тщательную, чем «Запис­ка грече­ского топарха»: он гораздо более явным образом выдает заимство­ванный характер. Игорь Павлович даже предположил, из какого именно византийского автора (Иоанна Евгеника) этот текст заимствован — впрочем, с добавле­ниями, написанными оригинальным образом на древнегреческом языке. Повторяю, Газе идеально им владел, он был человеком неслыханно талантливым.

В этом тексте, якобы принадлежащем Катилиносу, описывается корабле­кру­шение: герой плывет по Черному морю вдоль берегов Крыма и едва не гибнет. И Игорь Павлович Медведев остроумно предположил, что подобно тому, как описание бури и переправы через Днепр в «Записке греческого топарха» могло быть переводом мемуарных записок какого-то из французских офи­це­ров, возвращавшихся в 1812 году из наполеоновского похода на Москву, так и тут можно найти какой-то литературный прототип. И, по остроумному наблю­дению Игоря Павловича Медведева, по всей видимости, этот древне­греческий текст представляет собой перевод одного из эпизодов вольтеров­ского «Кандида».

Более того, Газе совершил одну ошибку. Он поместил в своем письме номера страниц рукописи, из которой он якобы взял это сочинение. Когда Игорь Павлович Медведев сообщил Игорю Шевченко в письме, что сделал такое открытие, Шевченко, хотя был в это время уже очень стар, немедленно снялся из Гарварда, прилетел в Париж, бросился в рукописное хранилище Националь­ной библиотеки, взял рукопись Иоанна Евгеника, открыл соответствующий лист — и увидел сделанные рукой Газе отметки на полях этой рукописи, кото­рые обозначали границы его заимствования. Тем самым с несомненностью было доказано, что Газе — жулик.

Эта статья Медведева вышла в 2007 году. Можно окончательно поставить точку в истории «Записки греческого топарха», которая до сих пор публикуется в хрестоматиях по древнерусской истории. Но заметим, что, несмотря на весь талант Газе, несмотря на то, что он явно испытывал презрение к своим русским корреспондентам и считал, что в России его никто не поймает за руку, филан­троп Оленин, получив от Газе этот текст, не дал ему хода. Видимо, что-то его в этом тексте встревожило. Он его не только не опубликовал — он никому о нем не сообщил. По всей видимости, ему было за Газе, за своего парижского корреспондента, неловко. И только в результате архивной работы современ­ного исследователя нам удалось выяснить, что Газе здесь прокололся гораздо более скандальным образом.

Хорошо ли то, что исследователи потратили столько сил на текст, оказавшийся фальшивкой? В конечном счете все равно хорошо. Потому что в попытках дока­­зать подлинность или неподлинность этого текста была проявлена неве­роятная, ювелирная тщательность. Каждое слово было взвешено, прогнано через сотни контекстов. Мы стали гораздо лучше понимать, как устроен визан­тийский язык конца X века: пытаясь доказать подлинность или неподлинность «Записки греческого топарха» и приводя друг другу филологические аргу­менты, исследователи, естественно, обра­щались к авторам того же времени.

Кроме того, удалось обратить внимание на один смешной эпизод, являющийся показателем того, что некоторая внутренняя честность у Карла Бенедикта Газе все-таки была. Через несколько десятилетий после публикации Льва Диакона он составлял тезаурус древнегреческого языка — то есть собирал все слова, какие были в древнегреческом языке, с указанием их источников. В этом тезаурусе приводятся и так называемые гапаксы — слова, которые встречаются только у одного автора и больше ни у кого. Так вот, те слова, которые являются гапаксами, то есть уникальными словами «Записки греческого топарха», Газе в тезаурус не внес, не желая засорять собственными выдумками священный греческий язык. Мне кажется, что это очень трогательная виньетка к концу этой истории.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *