Протоиерей иоанн гончаров

Просмотры: 1 347

29 сентября 2020 года на 75-м году жизни преставился ко Господу клирик Вознесенского собора г. Самары протоиерей Иоанн Гончаров.

Отец Иоанн — знаковая фигура в жизни Самарской епархии. Именно благодаря его приходу в качестве настоятеля Покровского кафедрального собора в середине 80-х гг. ХХ в. отмечалось заметное оживление в деятельности церквей г. Куйбышева. Уполномоченный по делам религий отмечал в своем отчете, что приход отца Иоанна «оказал воздействие на окружающих, в куйбышевских церквах больше стали просматриваться лица среднего возраста и молодежь. Из 4-х жителей области, поступающих в духовные семинарии в 1987 г., 2 имели высшее светское образование и оба они были подготовлены и рекомендованы настоятелем Покровского собора протоиереем Иоанном Гончаровым». Именно Иоанн Гончаров вместе со своим духовным наставником архиепископом Иоанном Снычевым сделали Покровский кафедральный собор центром подготовки будущих священников в то время, когда в епархии еще не было духовной семинарии. Благодаря отцу Иоанну в соборе появилась воскресная школа — первая с дореволюционных времен.

В 1987 г. в Куйбышевской епархии началась подготовка к празднованию тысячелетнего юбилея крещения Руси. Несмотря на официально еще атеистическую государственную идеологию, органами власти было оказано содействие архиепископу Куйбышевскому Иоанну Снычеву и протоиерею Иоанну Гончарову во встречах с журналистами и писателями, посвященных предстоящему торжеству.

Протоиерей Иоанн Гончаров, единственный из священнослужителей епархии, был избран делегатом на юбилейный Поместный собор Русской Православной Церкви, который проходил 6-9 июня 1988 г. в Троице-Сергиевой лавре.

Именно благодаря отцу Иоанну в Самаре появилась целая плеяда священнослужителей из интеллигенции, многие с учеными степенями. Он одним из первых в епархии сумел преодолеть барьер между церковью и обществом, в конце 80-х-начале 90-х гг. был частым гостем на радио и телевидении, на научных конференциях и семинарах, умел ярко, образно и понятно высказать свои мысли. В кафедральный собор многие ходили только чтобы послушать проповедь отца Иоанна. В начале 90-х гг. ХХ в. протоиерей Иоанн возглавил отдел религиозного образования и катехизации епархии, создал все предпосылки для того, чтобы в епархии появилось духовное училище, а затем и семинария.

Будучи простым, доступным в общении человеком, не терпел лести, лицемерия, мог сказать то, что думал, и прихожанину, и правящему архиерею, с достоинством и без подобострастия. Из-за своей прямолинейности, неумения льстить, был удален в отдаленный сельский приход, в Новый Буян, где, словно в насмешку над отцом Иоанном и его паствой, кроме спиртзавода и строящегося храма ничего и не было… Почитатели отца Иоанна помогли ему расписать сельский храм, украсить его иконами. Самарская интеллигенция, прихожане отца Иоанна из кафедрального собора ездили туда на службы целыми автобусами…

Сам отец Иоанн перенес инсульт, инфаркт, основательно и без должной медицинской помощи подорвал свое здоровье. В последние два года своей жизни вернулся в Самару, был за штатом. До конца своих дней имел большое количество почитателей среди самарской интеллигенции и ученых, почитатели выставляли его проповеди в ютюбе.

Его проповеди и книги о христианских и моральных ценностях, о месте человека в этом мире, заставляли людей задуматься о вечном…

Незаурядных людей не любят, и сами незаурядные не всегда адекватно себя ведут (в соответствии с установившимися традициями, нормами и нравами в этом социуме). А церковь, помимо сакрального, еще и социальный институт. Все это в совокупности и вызвало «нелюбовь» церковного начальства к отцу Иоанну. Однако там, где теперь будет обитать его душа, разберутся объективно с тамошними правилами и воздадут по заслугам.

См. начало

Окончание очерка о жизни монахини Марии, тихой самарской праведницы.

Монахиня Мария (Иванова).

…До глубокой ночи сидели мы у матушки, и не хотелось уходить, но крестник мой Ванечка устал, закапризничал, а дома и вовсе никто не знал, что мы с Цецилией прямо с вечерней службы поехали к матушке. Так Господь устроил, что со мной почему-то оказался диктофон, и на память о той единственной встрече с матушкой у меня осталась пленка с записью ее голоса. Вот о чем поведала монахиня Мария.

«Исцеление дается через подвиг»
— …Тогда были схимники великие, прозорливые. Ездила я к ним не просто так, а посылал с письмом настоятель Петропавловского храма протоиерей Иоанн Фомичев.
У меня был рак желудка, и я лежала в больнице с направлением на операцию. Сразу не стала делать, выписалась побыть дома. Мама плачет: умрет, а трое деток останутся. Алле был годик или два, а Славик и Люда чуть постарше, они через два года рождались. Мама со слезами встанет на колени перед иконами и детей рядом поставит: давайте за маму молиться!
Я пришла в Петропавловскую церковь, к батюшке Иоанну, а он и говорит:
— Да ты подожди с операцией! Давай Богу молиться. Я тебе буду помогать в молитве.
Пожалел моих деток. А я уж и есть ничего не могла, у меня тошнота, рвота была. И он мне дал епитимью дома есть раз в день маленькую просфорочку, крохотный кусочек хлеба и воду. И в церковь каждый день ходить пешком, туда и обратно, носить с собой бидончик для святой воды. Батюшка меня часто причащал, и еще молебны я заказывала и стояла. И вот 40 дней я строго молилась, сорок дней меня вел этот строгий пост. И по сто поклонов каждую ночь исполняла. И милостыню раздавала, чуть не все свое приданое в церковь отнесла. Надо, когда епитимию дают, обильную милостыню подавать. Были искушения, нападения вражьи, отец Иоанн предупреждал о них. Давал мне особые молитвы от врагов. А в последнюю неделю батюшка вынес из алтаря кусочек антидора и воды святой и сказал: «Дома больше вообще не ешь!».
В сороковой день пришла я из церкви, детей накормила, уложила, чувствую, в жар бросает. Батюшка сказал мне, что сегодня будет плохо, а я не поверила, с утра так хорошо себя чувствовала. И вот теперь я свалилась… Все забурлило в животе, затошнило. Мама принесла таз, и сразу из меня так и ухнуло желчью. Даже в горле было больно, жестко. Мама плачет, мечется, а я ей:
— Мам, я пойду в церковь. Батюшка скажет, что делать.
Только собираться — опять из меня хлынула какая-то гадость. И в третий раз… Вышел из меня какой-то желтый клубок, жутко вонючий, и кровь. Все три литра воды, которые я выпила, вышли.
Мама ревмя ревет:
— Ой, че буду делать, она умирает, рак у ней прорвался! Че я буду делать с детями!.. Да куда ты собираешься, куда тебе к батюшке!
— Ниче, все равно пойду! Там умру, в церкви, но пойду.
Прихожу, застала батюшку. Все рассказала, а он и говорит:
— Ну вот и рак твой вышел. Господь Сам тебе сделал операцию без ножа. Теперь матери скажи, чтобы варила легенькую жиденькую манную кашку, киселек нежный некислый, понемножку-понемножку ешь. Господь тебя исцелил, останешься жить.
И правда я стала поправляться. Не просто так исцелилась — пришлось назначенный подвиг понести. И для исцеления, и для спасения надо трудиться, не ждать, что все само собой раз — и исправится.

У затворника Иова
В Почаеве был прозорливый старец схиархимандрит Иов. Был он затворник, не выходил к народу. Схимник, очень строгой молитвы. Он даже иной раз по нескольку дней впадал в сон и телом присутствовал здесь, а душой ходил по небу. С ним разговаривали Господь и Матерь Божия. Приходил наместник монастыря Архимандрит Иаков, и он ему все передавал. И Матерь Божия управляла всеми монахами Лавры. Много было монахов, до тысячи человек. Был сильный монастырь — Лавра! Мировая Лавра. Собор Успенский очень высокий, купола уходят в облака, в небо, а на втором этаже у старца была келья.
Протоиерей Иоанн Фомичев ездил к старцу исповедоваться, и старец его наставлял. И вот батюшка Иоанн послал меня к отцу Иову, велел рассказать о том, как меня Господь исцелил.
Приехала я в Почаев, рвуся к затворнику. А там, где подниматься на лестницу, дежурит монах Виктор. Я к нему, показываю письмо:
— Мне нужно к затворнику Иову, меня прислал к нему с письмом его духовное чадо, настоятель самарского Петропавловского храма отец Иоанн — вы его знаете.
Он в ответ:
— Давайте письмо, я передам. Женщин мы не пускаем.
Я свое:
— Зачем это ты письмо передашь — я сама!..
Он меня и вытолкал:
— Нельзя к нему, он затворник!
Иду к отцу Иосифу, игумену. Он потом тоже принял схиму, ушел в затвор. А тогда прихожу к нему, показываю письмо: как же мне быть? Все рассказала. Он говорит:
— Трудно к нему попасть… Давай молиться Божией Матери, только Она все может устроить.
Со мной в келье жила паломница Наташа с дочкой, молилась, собирала милостыню. Ну я купила материю белую с цветочками и стала без машинки, на руках шить девочке платьице на кокетке. Красивое такое, очень понравилось и маме, и дочке. И вот я шью, а сама все молюсь Божией Матери:
— Царица Небесная, помоги посетить-то этого старца!
И в храме Успенском у чудотворной иконы молюсь, и шью — молюсь без конца. Шила, шила и вдруг в туалет захотела. Так сильно! Побегла как раз мимо того хода, как к схимнику идти. Я вместо туалета — забыла, куда и бежала, — смотрю, там ли Виктор. А его на лестнице нет. Я по лестнице прыг-прыг! Коридор длинный, а Виктора нет. Смотрю: Господи, столько дверей, во всех кельях монахи живут, в какую дверь-то — я не знаю!
Вдруг открывается дверь в самом углу, вылезла наружу голова седая и зовет меня по имени:
— Иди скорей сюда!
Я опешила: откуда он меня знает. Но пошла. А схимник меня в келью втолкнул и живенько дверь закрыл.
— Скорее заходи, мне ведь никого принимать нельзя…
— Да-а, батюшка, я и так целую неделю тут ждала…
— Сегодня мне Матерь Божия велела тебя принять.
Письмо от отца Иоанна было со мной, в кармашке, я достала и ему отдала. Он прочитал. У него в келье гроб, в котором он спал, и иконы на стене. Больше-то и нет ничего.
Сам бегает босиком, и таз с водой на полу стоит. Он как раз больные ноги парил, когда я в коридоре оказалась, растерянная — куда идти. Тут он с мокрыми ногами, не вытирая, и — шлеп, шлеп — выскочил в коридор за мной.
Прочитал он письмо. Стал со мной беседовать.
Рассказала я ему, как меня Господь исцелил от страшной болезни. Дальше мне как быть, чего делать — я ничего не знаю. У меня дома трое маленьких детей, мать старенькая.
А мне перед сороковым днем моего поста было видение от Господа о последних временах. Отец Иоанн в письме его описал. Схимник меня и спрашивает:
— Ну расскажи, что ты видела.

«Я увидела во сне Господа!»
Я увидела во сне Господа! Он взял меня на руки — я оказалась маленькой-маленькой, как дитя, — и прижал к Себе нежно-нежно. Я головкой к Нему прильнула, и сердце у меня колыхает от радости невозможно! А Он меня так жалеет! И я говорю Ему:
— Господи, да за что же Ты меня так любишь! Вон ведь, Господи, напротив сосед живет, Сашка, он из избранного рода, Израиля, а я-то из простого русского.
А Господь ответил:
— Да ведь Я и скверных, и нечистых — всех создал святыми! Это потом уже на земле иные стали поклоняться идолам, звездам и животным…
Пожаловалась я на Сашку: он всякий раз, как увидит меня, начинает донимать: «Ну расскажи, как ты с Богом разговариваешь, как в церковь ходишь…» Господь говорит:
— Да, этот Исаак?..
А я и не знала, что его так зовут по-еврейски. Все звали Сашкой. Он был музыкант, в филармонии играл. (Вот я после того сна и спросила его жену:
— Райка, а у тебя муж — Исаак?
Она и глаза вытаращила:
— Ты откуда знаешь? Смотри, ему не говори, он рассердится.
Оказалось, правда.)
Видимо, и открыто было имя соседа для полного уверения в том, что сон — истинный, не просто так что-то привиделось.
Ну вот Господь пожалел меня, а потом говорит:
— Веришь ты в Меня — хорошо, ну посмотрю, крепко ли держишься за Меня.
Я уцепилась за Него обеими ручонками (вижу себя по-прежнему маленькой). Он взял Свои руки и отнял — и осталась я висеть только на своих руках, вцепившихся в Его одеяние.
— А вот теперь, — говорит Господь, — Я испытаю тебя — будешь ли держаться за Меня до последнего.
И стал меня встряхивать, а подо мной, смотрю, пламя так и рвется наверх. Я кричу:
— Господи, спаси, я сейчас упаду в огонь!
А Он еще туда меня трясет. Я только и кричу, прошу помиловать меня и спасти — нет сил держаться, устала, а все равно держусь за Господа!
И тогда Он сказал:
— Ну вот, Я тебя испытал. Ты удержалась, и Я тебе помогу до конца. Так и держись за Меня.
(А сколько терпеть выпало: вся жизнь как огненное испытание. И война, и с детями болезни, и сама больная, и работа тяжелая, кишки оторвались. Муж умер, мама больная, дети. Пять человек, я одна работница. На трех работах работала. Где только деньги платят, тяжело ли, трудно — бегу туда работать.
По благословению Владыки Мануила работала в свечной. Цех горячий, трудный, мешки с парафином на себе таскала возком, ползком. Поработала, под барабаном упала, сердце не выдержало. А Владыка предсказал, когда на работу посылал: «Только может быть такое, что сердце не выдержит. Пары парафина сердце разъедают. У многих бывает инфаркт». Со мной так и получилось. Увезли на «скорой» в больницу, полгода пролежала, да потом еще сколько лежала дома.)
Я тогда в том видении Господу пожаловалась: замучили колдуны, проходу не дают, — а Он утешил:
— Не бойся, Я тебя буду защищать.
И вдруг огромный паук ползет на меня. А я все у Господа, так и вишу. Испугалась:
— Господи, вон какой враг на меня ползет!
— Не бойся, перекрести его!
Я перекрестила — а он знай ползет, не боится меня.
— Да ты не так, ты крести с верою! Смотри, как Я!
Поднял руку и перекрестил.
— Ну что — был он, и нет! Так и колдунов не бойся. Врагов крестом побеждай!
И потом Господь показал мне, как Он зовет людей, погрязших в мирской суете, на покаяние:
— Придите ко Мне, миленькие, покайтесь. Я все вам дам! Вы здесь на земле устали, измучились, придите, покайтесь!
Звал, звал, слушает — нет, не идут.
Опять зовет:
— Придите, Я зову вас покаяться, а потом ведь приду судить!
Опять — нет, не пришли.
И еще был последний зов — и никто не пришел.
И тогда я увидела, вдруг расширился ад. То были искры огня внизу, а тут растворились железные двери, а оттуда! — такой страшный чад, непроглядный, черный, клубами. Потом жуткий огонь, и, вижу, толпы народа падают в огненную бездну вниз головами. Толпами, толпами туда летят.
Я со страху стала кричать:
— Господи, спаси и помилуй, мне ничего не надо, только помилуй!
— А ты держись за Меня крепко! Я тебе до конца помогу.
Потом двери адские опять со скрежетом закрылись. А на меня такой страх!
— Господи, помилуй меня грешную со чадами! Помилуй меня, сироту на земле! Нет у меня никого помощников, Ты помоги!
— Помогу. Иди, пора тебе домой, отдыхай.
А я не отцепляюсь:
— Нет, Господи, я без Тебя боюсь!
— Ну ладно, — говорит, — иди спать, и Я с тобой пойду.
Так и проводил меня.
Что такое — спать? Человек умер? — не умер. А говорится: «Помяни, Господи, усопших раб Твоих». Что это, усопших? — уснувших. Смерти нет как таковой, человек идет как спать под землю. А Господь сказал: «Приду и всех воскрешу, и буду судить живых и мертвых». Вот это все я когда увидела, отцу Иоанну рассказала, он записал.
И отцу Иову все это я рассказала, и он тогда достал вот этот крест-мощевик и благословил меня им на всю мою жизнь, до конца смертного. Я на коленях стояла, он на меня надел. Я увидела — большой: куда мне такой! А на мне был крестик маленький золотой, еще крестильный. И говорю:
— Отче, мне не надо, у меня свой крест золотой…
А он мне говорит:
— Нет, я тебя благословляю этот крест носить. Не снимай его никогда и без него ко мне не приезжай!
Сердце-то у меня было больное, а я семь лет этот крест на сердце носила, и он мне исцелил сердце. Таблетки перестала пить и уколы делать.
Теперь этот крест хранится у монаха Силуана из самарского Татьянинского храма при политехническом университете.

«Молись за нас, мама!»

Прощание с монахиней Марией.

Снится мне покойный зять Олег. Просит:
— Мама, пошли в Псково-Печерский монастырь поминание за нас. Будет Страшный Суд. Из Псковской обители идет молитва огненным столбом к Божию Престолу! Пошли, мама, туда сорокоуст и вечное поминание.
Псково-Печерскому монастырю уж больше пятисот лет, пещеры древние. Я там заказывала молебны всем святым псково-печерским, и как они помогают-то людям! Там их тысячи гробов как поленница наложены друг на друга. Нижние-то гроба развалились, у которых отцов ножки торчат как живые. А воздух чистый-чистый; как молебен идет, так там аромат чудесный, будто от цветов!
Усопшие наши просят молитв! А мы-то как не боимся! У нас у самих-то грехи-то — гордость, ненависть, зависть, лесть, обман, ложь, сребролюбие!..
И словно эхом отзывается в памяти голос покойной самарской схимонахини Сергии:
— Гордость, зависть, ненависть распяли Христа! Это самые страшные грехи…
Вечное поминание у меня в Почаеве, в Вильнюсском монастыре Святаго Духа. В паломничества я одна езжу. Как возьмешь человека, только болтовня одна. И ум весь разойдется. А так еду в Почаев и только молюсь: «Матерь Божия, я грешница недостойная, но я еду к Тебе! Царица Небесная, прими меня и прости меня грешную!» И всегда, не во хвалу сказать, дары в обитель возила с собой. Сын был больной, я и возила за него. То тапочки заказывала для монахов, то там… говорить не буду… Один раз ехала до Почаева в поезде, мама явилась. И вот большой тюк материала мотает, вот мотает. И молчит.
В Почаеве отца Иосифа спрашиваю, к чему бы мне такое привиделось.
— Это она, — говорит, — готовит вам переход через огненную реку! Иди купи и подай тюк ткани.
Мы со Славой на макаронах да каше жили. А соберусь ехать в святую обитель, сын просит отвезти туда побольше: «А то мы не спасемся!» Он десять лет воспитывался у отца Антония, с пятилетнего возраста, как я осталась вдовой, отец Антоний его к себе взял, послушником сделал. И только когда он умер, сын пришел домой. Он десять лет у отца Антония служил в алтаре Покровской церкви. Отец Антоний купил ему маленькое ведерко, и за водой в соседний двор ходили. Сам несет большое, а Славик маленькое. Чтоб в труде жил. И он до последнего такой был послушный.
Я молилась, когда он в армии служил, и мне во сне: «Сын будет болеть восемнадцать лет». Я не поверила: служить-то служит, а ничего такого не пишет. А его в Афганистане душманы искалечили. Да еще и в ракетных войсках облучение получил. У него и голова болела, вся горела, и раны все болели. И домой вернулся, так восемнадцать лет и болел. Два года только и пожил без болезни дома, все каждый день в церкву бегал, причащался, не попали эти два года в те восемнадцать лет.
Жили в микрорайоне, он пешком бегал в Покровскую церковь. Не садился ни на троллейбус, ни на трамвай. Пешком туда, пешком отсюда. Отец Антоний настолько его воспитал по-Божьему, не было у него ни подруг, ни друзей. По духу не находил, а с кем попало и разговаривать не хотел. А в церковь пойдет и молится Господу, Божией Матери. Стоит и плачет. Пел на клиросе, у него был баритон.
Возила его в Троице-Сергиеву Лавру, его там хотели оставить в семинарии учиться. У меня ведь дед был иерей, папа был дьякон, старший папин брат Петр в революцию убежал в Киевские пещеры, пятьдесят лет был в затворе. И ни слуху ни духу. Папа думал, что его в живых нет. Через пятьдесят лет его послушник прислал письмо тетке Наталии, в Ташлу. Папа узнал, что брат живой, приехал ко мне в Тольятти, сообщил.
— Папа, я поеду, его возьму!
— Куда ты схимника привезешь! Ему нужно молиться, а тут дети пищат… Нет, трогать его нельзя, пусть там молится.
Ну и не пустил. Я поехала к тетке Наталии, хотела адрес взять, а папа схитрил, письмо у нее забрал. А через год мой дядя и умер.
А у моей бабушки Марины была младшая сестренка Евдокия, они были сиротки. Бабушку-то замуж отдали за будущего иерея, а Евдокию семи лет отдали в Раковский монастырь. Потом безбожники монастырь разорили, инвалидный дом в нем сделали, а их повыгнали всех. Инокиня Евдокия уехала на свою родину, в Ташлу, и с собой еще трех монашек захватила, им некуда было ехать. И там эти монашки умерли, она после них. Жила она до ста пяти лет. Никогда она мяса никакого не ела, даже птицы. В скоромные дни кашу молочную ела, а в постные только квас, хлеб и похлебочку овощную. Я ее застала живую. И двое детей моих старших еще застали, она их любила. Алку-то не взяли, она совсем маленькой была. Она встретила, так была рада! Все рассказывала. И говорила:
— Не знай вот, доченька, как я умру. Все умирают больные, то болит, другое болит. А мне вот уж за сто заехало, а ничего не болит! Как же умирать буду?
За стол сели, она три ложки похлебала, каши пару ложек — и встала:
— Ну, поели, теперь пойдемте Боженьке молиться!
Передняя у ней вся в иконах, это ей мои сестры двоюродные устроили. Соломой крыша покрыта — и крышу им не надо! Сестры-то эти прожили до восьмидесяти лет девицами, ни одна замуж не вышла. В Ташле они на клиросе пели. А другая сестра, от племянника папиного, Клавдия Вечканова, старостой была в Троицкой церкви в Ташле. Все умерли. До восьмидесяти лет девицами прожили. А я, грешница, замуж пошла, троих детей родила. Но я их в церкву водила маленькими. Только родятся, в две недели скорей крестить. У них ножки, ручки тоненьки, скорей хоть окрестить, пока живые. Окрещу — живут…
И вот сын мой до сорока лет маленько не дожил. Весь был больной. Умер на Веру, Надежду, Любовь.
Утром пошел он в церковь, я дала ему последнюю пятерку.
— На-ка, Славка, хоть арбуз себе купи!
Ушел он утром и приходит вечером.
— Да ты где пропал-то весь день?
— Мама, не говори ничего. Поблагодари Господа, что я пришел.
— А куда бы ты делся? Мимо своей двери чай уж не прошел бы! — у меня и в уме не было, что сынок мой только милостью Божией домой дошел.
Сам бледный, усталый. Сел.
— Я сейчас только из церкви.
Хлебнул ложку-другую щей и больше не ест. «Не могу…»
— А где твой арбуз?
— Отвез в госпиталь…
Были там больные солдатики-сироты, с которыми он лежал. Научил он их петь молитвы. Сестры да няньки слушали и плакали, как они пели.
И вот он купил им хлеба, арбуз и идет, а они вшестером его у корпуса встретили:
— Ой, Славка Иванов идет!
К нему бежать, цап у него арбуз, его под руки и притащили в приемную. Они-то шестеро за стол уместились, а он рядышком стоял. Разрезал им арбуз, хлебушек и смотрел, как хорошо они ели. Сам и кусочка не попробовал, весь день ничего не пил, не ел. Утром причастился — вот и вся его трапеза.
Домой пришел голодный, весь осунутый, еле дошел, с сердцем плохо.
И только накануне он мне сказал:
— Как хорошо бабуля умерла дома, причащенная, в своей кроватке, а что в больнице умирать! Мама, как я не хочу в больнице умирать!
— Что ты, сынок, ты еще молодой! Господь Всемогущий, Он здоровья тебе даст.
— Нет, мама, мне не жить…
Весь Успенский пост он держался на одной моркови, даже хлеба не ел, ночью в своей комнате молился. Купил икону Божией Матери «Утоли моя печали». Печаль его давила, что он молодой, а такой больной, и мать-то больная, старая, одна останется. И он перед этой иконой стоял и плакал: «Матерь Божия, утоли моя печали!..»
Вот он мне говорит:
— Мама, иди молись, а я лягу, отдохну.
Ну я только лампаду зажечь хотела, начала молиться — как стукнет он в стену. Я думала, он упал. Побежала — а он уже мертвый. Сердце не бьется, рука с кровати свесилась… Жили мы на Фрунзе в одноэтажном домике. Сменяли хорошую большую квартиру на эту маленькую, крыша в ней течет, в дождь целые ведра и тазы натекало; ни ванны, ни горячей воды нет, а мы радешеньки, что к церкви близко!
…Все отдаст, новую рубашку, штаны — ночью в одних трусах придет. Там один сидел во всем рваном, вот он и снял с себя хорошую одежду и отдал.
— Да я уж устала, на тебя и в «Богатыре» одежду не найдешь, а ты опять все отдал!
— Мама, успокойся, это тряпка, мама, тряп-ка! Душа-то дороже! Не спасемся!..
Вот я и вспоминаю его слова. Ничего не надо на свете жалеть, ничего!
Все его знали в церкви. И протоиерей Иоанн Гончаров, и покойный протоиерей Виталий Калашников. Я еще на прежней квартире отцу Виталию отдала нашу икону «Взыскание погибших», от матери благословленную, а ей она досталась от тетки, инокини Евдокии. Теперь эта икона висит в храме Веры, Надежды, Любови, слева от амвона. Пресвятая Богородица на ней в белом омофоре. Побоялась я: сверху над нами наркоманы жили, могли бы украсть да продать. Икона-то большая…
14 мая исполнилось сорок дней со дня кончины монахини Марии (Ивановой). Помяните ее в своих молитвах.

Ольга Ларькина 23.05.2008

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *