Пустынный заяц

Если Сонора – бесплодная пустыня, откуда здесь столь буйная растительность? Почему ничего не видно из-за зарослей, через которые невозможно пробраться, не поцарапавшись? Если почти все живое здесь было выжжено солнцем, почему песчаные наносы испещрены следами чернохвостых оленей, пекари, какомицли и такого количества грызунов, что гремучие змеи, которых здесь по сотне на квадратный километр, просто устраиваются поудобнее и спокойно ждут, пока «добыча» явится сама? Похоже, пустыне Сонора не помешает грамотная пиар-кампания – об этой экосистеме сложилось превратное мнение. Конечно, здесь бывает чертовски сухо и жарко. Но символ этих мест – кактус сагуаро (карнегия гигантская), с воздетыми, словно руки, ветвями, – вовсе не стоящий посреди бесплодной равнины отшельник, пристанище для уставшего грифа. Кактусы образуют здесь настоящий лес, где каждое растение – резервуар животворной влаги. Через несколько часов после начала дождя многие сагуаро выпускают новые корешки, чтобы впитать как можно больше воды. По структуре этот кактус напоминает аккордеон: наполняясь влагой, он может раздуваться (как огромный пузырь в основании хвоста ящерицы жилатье, в котором накапливаются питательные вещества).

Если жизнь в пустыне Сонора висит на волоске, то как сагуаро умудряется ежегодно производить миллионы семян и жить до двухсот пятидесяти лет? В мае и июне (это самые засушливые месяцы, когда о зимних дождях остаются лишь воспоминания) сагуаро и растущие южнее кактусы пахицереусы украшают себя причудливой короной из белых цветков. Их нектар – пища для опыляющих эти растения птиц, насекомых и в особенности летучих мышей. Потом эти цветки превращаются в сочные фрукты – корм и источник влаги для многих других обитателей пустыни: от игуан до североамериканских лисиц-корсаков (это им помогает продержаться до начала летних грозовых ливней). Насытившись, они возвращаются в тень небольших деревьев, которые произрастают здесь во множестве, – мескитовые, железные, паркинсонии, акации Грегги… Отдохнув и переварив пищу, животные оставляют вместе с экскрементами семена кактусов, – именно там, где им будет лучше всего – в тени растения- покровителя. Если жизнь в этой пустыне висит на волоске, то как сагуаро умудряется ежегодно производить миллионы семян и жить до двухсот пятидесяти лет? Лоскуток тени на крутом склоне русла пересохшей реки – замечательное место, чтобы отдохнуть и поразмыслить. Два дня назад в заповеднике Сагуаро (штат Аризона) прошел ливень. Выпало двадцать пять миллиметров осадков, и еще не вся влага впиталась в землю; кое-где даже образовались небольшие пруды. Их дно уже покрывают ярко-зеленые водоросли, а у кромки воды утоляют жажду плачущие горлицы, кактусовые крапивники и сотни пчел. Как ни странно, в этих прудах, окруженных раскаленными камнями, появились головастики. В стародавние времена индейцы, отдыхавшие под этой скалой, оставили на ней изображения людей, животных и духов. Кажется, что эти фигуры следят за всем, что происходит вокруг. Если это действительно так, то им уже не раз приходилось наблюдать ту драму выживания, что будет сейчас разыграна. Многим видам лягушек и жаб требуется несколько месяцев, чтобы пройти путь от икринки до половозрелой особи. Лопатоноги (на первый взгляд обычные жабы, если не считать гладкой кожи, глаз, похожих на кошачьи, зубов и острых пяточных бугров) существуют по другим правилам. Большую часть жизни взрослые особи проводят в спячке. Словно луковицы растений, они лежат под землей, пока не почувствуют, как она дрожит от грома и капель дождя. Тогда они вылезают на поверхность и собираются у таких вот прудов, устраивают оглушительный концерт – и продолжают свой род. Обмен веществ у их отпрысков поставлен в режим «быстрой перемотки» – уже через восемь дней они могут превратиться в миниатюрные копии своих родителей. Время не ждет – нужно успеть научиться дышать и прыгать и, питаясь насекомыми, накопить жирок, пока пруды с дождевой водой не пересохнут. Ведь тогда земноводным, кожа которых должна оставаться влажной, придется зарыться в землю и ждать следующего сильного дождя, который может пройти только через несколько месяцев. Но его может не быть и больше года. Головастики краснопятнистой жабы, привыкшей к более долговечным водоемам, в дождевом озерце обречены. А вот у личинок лопатоногов есть шанс. С каждым днем они становятся немного больше. А пруды, испаряясь под лучами полуденного солнца, с каждым днем становятся все меньше. «Год назад она была едва жива. От нее остались кожа да кости, но она брела не останавливаясь – искала пищу, которой все не было», – говорит Йон Дэвис, аспирант Университета штата Аризона. Наши фонари освещают самку жилатье (ее длина – тридцать восемь сантиметров). Ящерицу крепко держат за челюсть, при этом ее тело свисает вниз, словно игрушечный дракончик, расшитый розовым и черным бисером. Пухленький животик, извивающийся хвост, похожий на колбаску, ко рту прилипли обрывки меха крольчонка. Жизнь этой рептилии явно изменилась к лучшему. Дэвис выдергивает несколько кактусовых колючек из ног жилатье и кладет ее в мешок, чтобы лучше рассмотреть при дневном свете. Жилатье может за день выпить столько жидкости, что ее вес увеличится на двадцать процентов. Утром, поднявшись до зари вместе с голубями и перепелами, Дэвис торопится исследовать ящерицу с помощью переносной ультразвуковой установки. Впрочем, сначала неплохо было бы выпить чашечку кофе, чтобы проснуться: жилатье и ее ближайший родственник эскорпион ядовиты, их укусы могут вызвать сильную боль, обморок или привести к еще более печальным последствиям. На экране появляется изображение пузыря ящерицы (это своего рода «банк», где хранится целое состояние: вода – валюта экосистемы Соноры). «Жилатье может за день выпить столько жидкости, что ее вес увеличится на двадцать процентов», – говорит Дэвид. Площадь пустыни Сонора – 260 тысяч квадратных километров, она включает в себя юго-восточную оконечность штата Калифорния, юго-западную часть Аризоны, по меньшей мере половину мексиканского штата Сонора и почти весь полуостров Калифорния. В некоторых ее районах в год в среднем выпадает лишь 75 миллиметров осадков, в других – до 250–300 миллиметров. Но невиданные ранее наводнения, случившиеся зимой 2004/2005 года, победили долголетнюю засуху. К началу весны эти места благоухали, словно выставка цветов. Из терпеливо ждавших своего часа семян проросли даже те растения, которых здесь не видели десятилетиями. Потом наступило лето. В Тусоне столбик термометра тридцать девять дней не опускался ниже отметки 38 градусов по Цельсию. В Финиксе зарегистрировали рекорд дневной температуры – 46 градусов. Из четырех крупнейших пустынь США Сонора ближе всех к уровню моря, она же – самая жаркая (другие три – Мохаве, Большой Бассейн и Чиуауа). В то же время только здесь ежегодно бывает два ярко выраженных сезона дождей. Страшный жар, поднимающийся над землей, притягивает влажные воздушные массы с Калифорнийского и Мексиканского заливов. На многие дни ярко-синее небо затягивают грозовые тучи, хлещут ливни, бушуют паводки. В этом году муссоны припозднились, но в конце концов пришли, утолив жажду и дав толчок новому циклу роста растений. Начали плодиться кролики, грызуны и птицы, чьи детеныши и птенцы – любимая пища жилатье. Этой ящерице нужно найти лишь одно гнездо, чтобы наесться так, что ее вес увеличится вполовину, и затем неделю (или даже больше) спокойно провести в своей норе. В ядовитой слюне жилатье недавно обнаружили гормон, который, возможно, помогает ей вести такой образ жизни. В 2005 году искусственно созданный аналог этого вещества был разрешен к применению в США в качестве лекарства, весьма эффективного в борьбе с сахарным диабетом. Кроме того, оно помогает сбросить вес. Три года Дэвис следил за перемещениями жилатье, снабженных радиопередатчиками и миниатюрными термографами. Многие представители животного мира Соноры, спасаясь от летней жары, ведут ночной образ жизни. Выслеживая ящериц под звездным небом, мы часто встречаемся с техасскими гремучниками. Они лежат неподвижно, свернувшись в кольцо, и изучают окружающую темноту с помощью особых органов инфракрасного зрения – ждут, пока рядом не окажется кенгуровая или мешотчатая крыса. Мы проходим мимо кактусов, ощетинившихся длинными иглами. Стоит зазеваться, и приходится отпрыгивать в сторону, выдергивая вонзившиеся в кожу иголки. Из-под ног разбегаются скорпионы и тарантулы. Озерца исчезают одно за другим, и высохшие останки головастиков смоляными пятнами покрывают гальку. Но там, где еще есть вода – немногочисленные лужицы не больше тарелки, остались и головастики. Их извивающиеся тельца все еще растут, на поверхности воды время от времени показываются их спинки. Почти каждый день над пустыней появляются огромные тучи, но проливаются они не везде. Наконец дождь приходит и сюда – но быстро заканчивается, и уровень воды в прудах поднимается лишь немного… В начале мая в Соноре можно в день потерять вместе с потом более одиннадцати литров воды. Так если здесь настолько сухо, почему рядом со мной плывут рыбы-ангелы и мимо стремительно проносятся любопытные морские львы? Половина экосистемы Соноры находится не далее чем в восьмидесяти километрах от моря, окружающего этот удивительный участок пустыни. В него входят почти все острова Калифорнийского залива (а их тут тридцать четыре больших и более восьмисот пятидесяти малых). Некоторые называют этот архипелаг северными Галапагосами: здесь обитает множество видов, произошедших от общего предка в процессе приспособления к условиям того или иного острова. Эти места – настоящая лаборатория для ученых-эволюционистов. Остров Сан-Педро-Мартир (его площадь – 2,6 квадратного километра) возвышается над другими островами уединенного архипелага Мидрифф, находящегося в центре залива. Картина берега, белесого от гуано, словно расплывается от взмахов мириад птичьих крыльев. Остров окружен холодными водами выходящих на поверхность глубинных течений, в которых огромные киты поглощают криль и сардин. Хозяева этого странного замка – большие птицы, в том числе бурые олуши (самая густонаселенная колония в мире) и голубоногие олуши (самая большая колония в мире). Компанию им составляют пятнистые ящерицы (их здесь до двух тысяч на гектар). В качестве «придворных шутов» подвизаются полосатые мошки. Личинки мошек развиваются в экскрементах олуш, а взрослые особи пьют слизистые выделения на птичьих веках. Они не прочь пристроиться и к вашим глазам, ушам, ноздрям, готовы расположиться на любом открытом участке потной кожи. Бирюзово-зеленые пятнистые ящерицы, которые водятся только на Сан-Педро-Мартире, почти так же бесцеремонны. Стоит им увидеть красную полоску на вашем носке, как с десяток ящериц, выбравшись из щелей между камнями, тут же начнут карабкаться по ноге и кусать ткань. Красный – цвет главного источника их пищи, плодов похожих на канделябры кактусов пахицереусов, которые на почве, удобренной птичьим пометом, образуют настоящие леса. С не меньшей решительностью ящерицы снуют и между птицами, вырывая у них кусочки рыбы и перехватывая на бегу мошку-другую. На островах Калифорнийского залива обитает сто пятнадцать видов сухопутных рептилий, сорок восемь из них встречаются только здесь. К примеру, на Сан-Эстебане (его площадь – 41 квадратный километр) живут эндемичные виды гремучих и кнутовидных змей, колючей игуаны и ящериц чаквелла, достигающих размера жилатье. Анна-Луиза Фигероа из Национальной комиссии по защите природных богатств Мексики (CONANP) просила меня сказать читателям журнала: пожалуйста, приезжайте полюбоваться красотами островов Калифорнийского залива. Но делайте это в сопровождении проводника или, еще лучше, с лодки, не сходя на берег. Птицы гнездятся так близко друг к другу, что даже один человек, ступив на берег, может вспугнуть тысячи пернатых. В суматохе все оставшиеся без присмотра яйца и птенцов съедят чайки и вороны. На многих островах обитают эндемичные виды белоногих хомячков или рыбоядных летучих мышей-ночниц, но уникальных видов крупных млекопитающих нет почти нигде. Надев трубку с маской, я отправился в плавание вдоль берега Сан-Педро-Мартира, а Арасели Саманьего, биолог одной из мексиканских некоммерческих природоохранных организаций вскарабкалась на крутой утес (еще раньше она обнаружила там гнезда уменьшающейся колонии красноклювых фаэтонов). Вернулась Саманьего вне себя от гнева. Она принесла крабьи панцири и косточки птенцов – все изгрызенные. «Там крысы! – с негодованием бросила она. – Везде!» Домовые мыши и кошки тоже часто перебираются с кораблей на берег, чтобы начать здесь новую жизнь. На каждом острове, на который мы приплываем, Саманьего ставит несколько ловушек (они безопасны для животных). Этой тихой смешливой изящной женщине двадцать восемь лет; она разговаривает с дикими мышками, попавшими в ее ловушки, называет их corazon` («сердечко»), прежде чем отпустить, гладит их маленькие лапки. Если в ловушку попадается крыса, Саманьего тщательно взвешивает и обмеряет ее. А потом убивает. Она от этого не в восторге, но крысы пожирают птенцов и уничтожают редкие эндемики, а это нравится ей еще меньше: по ее словам, с 1600 года две трети известных случаев вымирания видов приходится на острова, и причиной чаще всего становились привезенные человеком животные. CONANP и организация, в которой работает Саманьего, планируют истребить крыс на острове Сан-Педро-Мартир. Сбор информации с помощью ловушек – начальная стадия этой операции. В 1995 году на соседнем острове Раса такая же программа помогла восстановить важнейшую в мире гнездовую колонию элегантных крачек и чаек Хеерманна, хотя спасать других морских птиц, обитавших на острове, – черных качурок и стариков Ксантуса, – как оказалось, было уже поздно. В сухом русле реки осталось всего три пруда, кишащих головастиками. Накануне вечером опять прошел дождь – совсем короткий, так что уровень воды не поднялся, но, по крайней мере, питающий «водоемы» ручеек не пересох. Жизнь вокруг прудов продолжает бить ключом. По мнению Стива Бакманна, энтомолога из Тусона, в экосистеме Соноры обитает, наверное, больше видов пчел, чем где бы то ни было, – около пятисот. Почему бы и нет? Почти круглый год здесь цветут те или иные растения. Когда температура повышается до опасного уровня, пчелы не теряют хладнокровия – они отрыгивают капельку жидкости, которая, испаряясь, поглощает тепло. С каждым часом становится все жарче. Некоторые головастики застревают в трещинах в земле и, уже наполовину оказавшись на воздухе, бьются в агонии. Но ближе к югу, не так далеко отсюда, формируются новые гряды грозовых облаков. В 1993 году 7150 квадратных километров мексиканской материковой территории у оконечности Калифорнийского залива были объявлены пустынным биосферным заповедником «Пинакате и Гранд-Альтар». В той его части, что расположена в пустыне Альтар, находятся самые длинные песчаные дюны Северной Америки – вот они действительно соответствуют стереотипным представлениям о пустыне. Биолог Эухенио Лариос, сотрудник заповедника, ведет нас в сумерках по ощетинившемуся острыми зубцами лабиринту застывшей лавы. Если упасть, порежешься в кровь. Каждый шаг эхом отдается в пещерах, скрытых у нас под ногами. В полутора километрах впереди нас ждет вход в тоннель, который днем служит укрытием примерно 150 тысячам малых листоносов Соссюра. По ночам эти летучие мыши питаются нектаром цветов кактусов; сейчас они близки к крайней точке своего ежегодного миграционного пути, ведущего с юга на север через места произрастания цветущих кактусов, – своего рода «нектарный коридор» от Центральной Мексики до юга Аризоны. С наступлением темноты вихрь крылатых млекопитающих вырывается из некогда расплавленных недр. За ними наружу выходит пещерный воздух – смрадный, но в то же время приятно влажный. Влага нужна летучим мышам, чтобы переносить летнюю жару в Соноре. Другие млекопитающие днем укрываются во влажных норах. Немного посидев на земле, я вытягиваю ногу, и тут же словно раскаленная игла впивается мне в икру. Луч фонаря выхватывает из темноты маленького тонкого скорпиона. Такие, как говорят местные жители, хуже всего. Ближайшая больница – на другом конце света. Я спрашиваю Эухенио, чего мне ждать. Он отвечает, что с некоторыми людьми после укуса скорпиона ничего страшного не происходило. А с остальными? Мой проводник изображает, что упал замертво, а потом пожимает плечами. Cледующие несколько минут мое сердце бешено колотится, а кожа покрывается холодным потом. Мне не остается ничего другого, как лечь на камень, поднять ногу и ждать. Всходит луна, ее лучи освещают далекий горный хребет. Рядом со мной появляется мешотчатый прыгун, собирающий сухие семена травы. Из-за валуна выходит жук-чернотелка, темный, как застывшая лава. Очень любопытная разновидность, кстати: когда этому насекомому угрожает опасность, оно опускает голову, поднимает вверх брюшко и готовится выпустить в нападающего заряд отвратительно пахнущей маслянистой жидкости. Индейцы местного племени тохоно говорят, что он опускает голову от стыда: когда-то давным-давно его предку поручили разместить на небе звезды, а он споткнулся и рассыпал их. Надо мной – результат его оплошности: Млечный Путь, яркостью не уступающий Луне. Какое значение имеет моя ничтожная жизнь в этой полной чудес Вселенной? Через некоторое время становится понятно, что яд на меня не действует. Зловещие симптомы были вызваны приступом паники. Я чувствую себя более живым, чем когда бы то ни было. Головастики берложного лопатонога росли у дороги, в воде, скопившейся в небольшом углублении в скалистой породе. Два дня назад у них появились передние и задние лапки. Этим утром новоиспеченные миниатюрные жабы блаженствуют, сидя на берегу. Утренняя прогулка по сухому руслу доставляет мне не меньшее удовольствие: озерца не пересохли, и населяющие их головастики живы и здоровы… Сонорский вилорог привык обходиться почти без воды. В отличие от своего северного собрата этот пустынный подвид в засушливый сезон получает почти всю необходимую влагу из растений, которыми питается, например, из сочных побегов сверкающей опунции. И все же популяция вилорогов уже несколько десятилетий сокращается, к концу лета 2002 года в США осталось всего девятнадцать особей. В былые времена эти пустынные антилопы в случае сильной засухи могли отойти к рекам Колорадо, Санта-Крус или их притокам. Люди забывают, что там, где сегодня один раскаленный песок, в XIX веке под сенью ясеней, дубов, тополей и платанов текли речки, на которых трапперы ловили бобров и выдр. Но колодцев, выкачивающих воду из подземных водоносных слоев, становилось все больше, что привело к сильному понижению горизонта грунтовых вод. Огромные стада скота уничтожили прибрежные растения, удерживающие влагу. Выше по течению Колорадо на нужды городов и сельского хозяйства выкачивается столько воды, что могучая река стекает в Калифорнийский залив грязно струйкой, состоящей почти из одних химикатов. «В 2001–2002 годах с помощью радиоошейников мы следили за девятью вилорогами, – говорит Курт Маккасланд, помощник управляющего заповедником Кабеза-Приета. – Почти все животные погибли. Одна самка провела свои последние дни рядом с Восемьдесят пятым шоссе (эта оживленная трасса проходит через заповедник Орган-Пайп-Кактус). C другой стороны шоссе прошли дожди, но она не решилась туда перебраться». Если бы Маккасланд, Майкл Коффин, биолог из заповедника, и их коллеги не размещали в пустыне поилки с водой, возможно, ни одному из истощенных животных не удалось бы выжить. Сегодня популяция вилорогов в США составляет более шестидесяти особей; из них четырнадцать взрослых животных с телятами держат на огороженной территории. С первыми лучами солнца Ален Зюфельт, сотрудник Департамента охоты и рыболовства штата Аризона, взбирается на близлежащий холм и с помощью подзорной трубы выискивает вилорогов: самку с двумя детенышами, их отца и других «пленников» – он хочет убедиться, что с ними все в порядке. Следующий пункт его ежедневной программы – обход участка по периметру (шесть с половиной километров): надо проверить ограждение из проволочной сетки и электрическую изгородь – не появились ли дыры. Двойную линию заграждений соорудили, чтобы преградить путь койотам, рысям и пумам, а также нелегальным иммигрантам, пересекающим границу. «Ежегодно через заповедник в США пробираются тысячи мексиканцев», – говорит Зюфельт. Люди, организующие нелегальную иммиграцию (их называют «койотами»), и контрабандисты, перевозящие через границу наркотики, словно накрыли пустыню криминальной сетью: у них есть система наблюдательных пунктов, они пользуются спутниковой связью, приборами ночного видения и скоростными внедорожниками – следы их колес теперь повсюду на этой ранее совершенно дикой земле. Бывали дни, когда я чаще натыкался на импровизированные укрытия и брошенное снаряжение (не говоря уже о пограничных патрулях или вертолетах Black Hawk), чем на представителей живой природы, – словно я попал сюда в разгар партизанской войны. Наблюдая за дымом от горящей травы, поднимающимся на севере, Зюфельт говорит, что эти пожары – свидетельство еще одной очень серьезной, но недооцененной угрозы здешней экосистеме. Он имеет в виду выносливые травы и сорные растения, занесенные сюда из Сахары и других пустынь Средиземноморья, а также Азии. Буйволиную траву, например, специально завезли в качестве корма для скота. Попав в экосистему, прежде не знавшую пожаров, растения-захватчики, покрывающие землю слоем достаточно густым, чтобы стать пищей для огня, могут в конце концов вытеснить медленно растущие древовидные растения – те самые кактусы и небольшие деревья, без которых невозможно представить себе облик Соноры. Матери с детенышами присоединились к группе вилорогов, от которой нас отделяет только забор. Почуяв запах человека, самки удаляются неторопливой рысью. До нас тоже долетает их запах: белые волоски у них на задах вздымаются, подавая сигнал тревоги, и особые железы распространяют миндальный аромат. Зюфельт показывает мне сагуаро, на верхушке которого устроил гнездо пустынный канюк. В гнезде птенцы. «Недавно сюда, прокопав лаз под изгородью, пробралась парочка лис, – вспоминает Зюфельт. – Полдюжины вилорогов накинулись на них и вынудили ретироваться. Одна из лис все оглядывалась на преследователей, и, когда она пробегала мимо кактуса, взрослый канюк, защищая гнездо, клюнул ее сбоку. Лиса, должно быть, думала: «Что за черт! Надо отсюда сваливать, и поживее”». Дождь снова наполнил водой озерца в пересохшем русле реки. Пролетел темный дятел – это было единственное движение на раскаленных склонах, словно оглушенных лучами солнца. Но все-таки дождь прошел, и, судя по прогнозам синоптиков, он был не последним. По долине гуляют миражи, и кажется, что зеленое мерцание растений внизу – всего лишь иллюзия. Но дождь все-таки был. И рано или поздно он обязательно прольется снова. Творения природы, как и тысячи лет назад, начнут новую жизнь. Ни одна капля не будет потрачена впустую.

Пустынный заяц беззвучно выскочил из густых теней на солнце, посидел, подняв торчком длинные уши, поглядел в одну, в другую сторону и поспешил дальше. Крохотный полосатый бурундучок стремглав пересек его путь, вдруг замер на месте, подняв кверху хвостик, и тут же засеменил прочь через заколдованный лес, — будто косматый мячик покатился. На самой высокой ветке зеленого тройного канделябра, вознесенный над всем светом, сидел орел. Он сидел неподвижно, пока я не подошел вплотную к стволу, и только тогда тихо расправил крылья и поплыл над волшебным лесом. Казалось, не орел скользит по воздуху — я вместе с кактусами ухожу назад, а он теряется вдали, пригвожденный к небосводу. И тишина кругом, лишь мои подошвы хрустят, давя песчаную корку и проваливаясь в потайные норки земляных крыс, змей и прочих тварей пустыни. Только что в этом царстве безмолвия мой слух уловил другой звук, совсем негромкий, однако не менее впечатляющий, чем грозное рыканье льва. Словно кто-то тряхнул коробку со спичками. Зловещий сигнал тревоги на универсальном языке самой природы. Услышав его, даже тот, кто никогда не видел гремучей змеи, живо отскочит в сторону. С трепещущим в воздухе языком и сверкающими глазами змея приготовилась к атаке и покачивала поднятым вверх хвостом. Сухие, будто сделанные из светлого пластика кольца трещотки сердито подрагивали. Я лихорадочно искал взглядом палку или хотя бы ветку, чтобы расправиться с гадиной. Но кругом стояли одни кактусы, а их колючие мясистые побеги ломались, как огурец, когда я пытался ими пришибить извивающуюся гадину. Я основательно наплясался, прежде чем нашел твердый высохший стебель и смог оглушить змею.

2 ноября 2017, 02:24

В конце апреля этого года я побывал в Аризоне. Провел четыре дня в городе Финикс – это столица штата и самый крупный город в нем. Он расположен на юго-западе США в пустыне Сонора. Кстати, пустыня не значит, что там пусто, а указывает лишь на то, что количество осадков там ниже определенного уровня (иллюстрация). Я опасался, что будет очень жарко, но опасения не подтвердились: было жарко, но не ужасно, временами даже пасмурно.

Пейзаж, конечно, необычный. Хотя город стоит на ровном месте (кстати, оно называется Долина Солнца), на юге и на севере виднеются горы, есть и возвышенности в самом городе. Газонов почти нет, вместо них светлый или розоватый гравий, на котором посажены какие-то жаростойкие растения. Есть и кактусы, и пальмы.

Но главный объект моего внимания, конечно же, птицы. Первым местным видом, который я встретил, стали большехвостые граклы. Но не лайфером – я уже видел их во время поездки в Сан-Антонио, Техас. Они занимают нишу ворон или голубей (хотя голуби тут тоже есть) – стайной городской птицы, но есть одно отличие, они очень шумные, громко и резко «каркают».

Кроме голубей и домовых воробьев в городе обычны плачущие и белокрылые горлицы. Также тут я впервые на американском континенте встретил кольчатую горлицу. А первый лайфер неожиданно был встречен прямо у стен моей гостиницы, на орошаемых кустах возле ресторана, а совсем не на кактусах, хоть и называется он кактусовый крапивник (Cactus Wren). Фото не очень удачное – было слишком близко.

Обыкновенный кактусовый крапивник

Естественно, я заранее разузнал и спланировал, куда можно отправиться наблюдать птиц в первый же день. Недалеко от даунтауна находится Rio Salado Habitat Restoration Area. Как можно догадаться по названию, это зона, где происходит восстановление естественной прибрежной (riparian) растительности вдоль Rio Salado, она же Salt River, т.е. Соленая река. Река, если честно, не представляет цельного водоема, а выглядит по разному на разных участках – от почти высохшего русла до довольно обширных прудов. Растительность вокруг нее довольно буйная, и птицы есть.

Что тяжело в новых местах – обилие птиц скорее мешает и запутывает, когда то тут то там кто-то копошится, незнакомые голоса звучат со всех сторон, прямо не знаешь, куда смотреть. Но естественно, к некоторым самым обычным видам постепенно привыкаешь, даже если они и новые. Итак, из лайферов было немало черногорлых тауи (Abert’s Towhee), пятнистых кривоклювых пересмешников (Curve-billed Thrasher) и американских ремезов (Verdin). Тауи – это птица из отряда американских воробьев, но довольно крупная, с длинным хвостом. Thrasher’ов вообще много видов, два других я видел в Манитобе и в Техасе. Наконец американского ремеза я очень хотел увидеть, что-то есть в этом любопытное, единственный представитель ремезовых в Америке. Птица в целом непримечательная, но с ярко-желтой «мордой». Хотя сфотографировать у меня лучше получилось молодняк, без этого признака.

Verdin (juvenile)

Были и знакомые птицы: уже упомянутые горлицы, кряквы, большая белая цапля, пересмешники (Northern Mockingbird), мексиканские чечевицы (House Finch), а также ранее виденные в Канаде, но не в США: крикливый зуек (Killdeer), белолобая ласточка (Cliff Swallow), пампасная ласточка (Northern Rough-winged Swallow), малая вильсония (Wilson’s Warbler).

И это еще не всё, нового дятла встретил: кактусового меланерпеса (Gila Woodpecker), всего одного, но их будет больше в пустынном ландшафте. И конечно же, местного красавца – шлемоносного хохлатого перепела (Gambel’s Quail).

Шлемоносный хохлатый перепел

В то же место, на берега Rio Salado, я вернулся через два дня. Это было утро, время наибольшей активности птиц, вдобавок, я гулял в другой стороне, более богатой водой, поэтому улов был гораздо обильнее. У воды я встретил бигуанского баклана (Neotropic Cormorant), голубую цаплю, белую цаплю, американскую зеленую квакву (Green Heron), американскую лысуху и новый вид: американскую камышницу (Common Gallinule).

Тут же у воды были, как они любят, Common Yellowthoats и Song Sparrows. Некоторые виды явно на пролете: Lark Sparrows, White-crowned Sparrows и новый для меня ворблер – кустарниковый масковый певун (MacGillivray’s Warbler).

Встретил еще несколько лайферов из местных обычных птиц: черный феб (Black Phoebe), сероголовый желтобрюхий тиранн (Ash-throated Flycatcher), чернохвостая комароловка (Black-tailed Gnatcatcher), зеленохвостый тауи (Green-tailed Towhee). Все эти виды родственны уже знакомым мне, обитающим на востоке США или в Манитобе, но немного отличны. Особенно забавны комароловки – мелкие, тонкие, порхающие группой по деревьям и кустам. К сожалению, снять их хорошо не получилось.

Ну и колибри, тут их больше видов, чем на востоке. Калипта Анны (Anna’s Hummingbird) лайфером не была, ее я встретил раньше, о чем расскажу во второй части. Зато новым видом стал черногорлый архилохус (Black-chinned Hummingbird).

Калипта Анны

Кстати, именно в этой прогулке мой лайфлист перевалил за 500 видов! Какой конкретно вид стал пятисотым восстановить можно, но сложно, особенно с учетом еще двух добавленных с тех пор armchair ticks.

Как вы могли понять, у этого поста будет продолжение. В нем я расскажу, как я побывал в двух местах характерного для пустыни Сонора биотопа. Одно – Пустынный ботанический сад (Desert Botanical Garden), а второе – настоящая пустыня!

Напоследок вот вам видео американского ремеза у гнезда. Аналог нашей рукавички!

Это видео на Youtube ▶

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *