Пузик Валентина Ильинична

Пузик, Валентина Ильинична

Валентина Ильинична Пузик

Дата рождения

19 января (1 февраля) 1903

Место рождения

Москва,
Московская губерния, Российская империя

Дата смерти

29 августа 2004 (101 год)

Место смерти

Москва, Россия

Страна

СССР →
Россия

Научная сфера

фтизиатрия

Место работы

Центральный научно-исследовательский институт туберкулёза

Альма-матер

Московский университет

Учёная степень

доктор медицинских наук

Учёное звание

профессор

Научный руководитель

В. Г. Штефко

Награды и премии

Валенти́на Ильи́нична Пу́зик (в рясофоре Варсонофия; в монашестве и в схиме Игнатия). (19 января 1903, Москва — 29 августа 2004, Москва) — советский учёный в области фтизиатрии, профессор, православный гимнограф, схимонахиня.

Биография

Отец Валентины Ильиничны происходил из крестьян Гродненской губернии в Белоруссии. После военной службы он остался в Москве и работал служащим в управлении Киево-Воронежской железной дороги, умер в 1915 году от туберкулёза. Мать — Екатерина Севостьяновна (в девичестве Абакумцева).

Училась в женском Николаевском коммерческом училище на Новой Басманной. После окончания коммерческого училища в 1920 году поступила на естественное отделение физико-математического факультета 1-го МГУ, а в после организации в 1923 году биологического отделения продолжила обучение там.

Профессиональная деятельность

После окончания университета в 1926 году начала работать в области патоморфологии туберкулёза под руководством известного фтизиопатолога В. Г. Штефко. С 1945 по 1974 год возглавляла лабораторию патоморфологии туберкулёза в Государственном туберкулёзном институте (позднее Центральный научно-исследовательский институт туберкулёза Академии медицинских наук СССР). В 1940 г. защитила докторскую диссертацию, а в 1947 г. удостоена звания профессора. Ей принадлежит более 200 научных работ в разных областях медицины, в том числе семь монографий. Многие из них признаны крупными теоретическими трудами. Фактически, она стала основателем собственной школы патологов-фтизиатров, которые работают на всей территории бывшего Советского Союза. Научные заслуги В. И. Пузик отмечены наградами (Орден Трудового Красного Знамени, девять медалей, звание заслуженный работник медицины), а её научно-исследовательская деятельность уже в 1940-е годы нашла признание также у зарубежных коллег. После окончания профессиональной деятельности в 1974 году В. И. Пузик полностью посвятила себя монашескому деланию.

Монашеское служение

Первые церковные впечатления Валентины Ильиничны связаны с храмом первоверховных апостолов Петра и Павла на Новой Басманной в Москве. Ещё во время обучения в университете произошло важное событие, определившее всю последующую жизнь молодой девушки. В 1924 году во время говения при посещении Высоко-Петровского монастыря произошла её встреча на исповеди с архимандритом Агафоном (Лебедевым) (в схиме Игнатием). Она стала его духовной дочерью. С середины 1920-х годов вокруг отца Игнатия складывается духовная семья, многие члены которой тяготели к монашескому пути; в стенах Высоко-Петровского монастыря многие юноши и девушки стали принимать тайный постриг. Здесь они под руководством старцев постигали основы духовной жизни, оставаясь при этом на своей мирской работе или учёбе, что входило в их монашеское послушание.

В 1928 году, от руки своего духовного отца Игнатия, Валентина приняла тайный постриг в рясофор с именем Варсонофия — в честь святителя Варсонофия Казанского. В начале 1939 года инокиня Варсонофия приняла постриг в мантию, которую совершил архмандрит Зосима (Нилов). Имя в мантии ей было дано в память о её старце — в честь священномученика Игнатия Богоносца. По благословению духовного отца мать Игнатия продолжала работать по специальности, воспринимая научно-исследовательскую деятельность как послушание, подобное монастырскому.

С середины 1940-х годов её научная деятельность дополнялась литературным трудом духовного содержания. В 1945 году появилась первая её книга — жизнеописание духовного отца схиархимандрита Игнатия (Лебедева). В 1952 году она написала книгу о созданной им монашеской общине. Позднее были написаны и другие книги, в которых мать Игнатия размышляла о жизни Церкви, её истории, о действиях Промысла Божия в современном мире и в жизни современного человека. Среди них воспоминания о старцах Высоко-Петровского монастыря, о Святейших патриархах Сергии и Алексии I. Монахиня Игнатия тесно сотрудничала с журналом «Альфа и Омега», публикуясь под псевдонимом монахиня Игнатия (Петровская). Некоторые из её трудов также были опубликованы в «Богословских трудах».

Гимнография

С начала 1980-х годов монахиня Игнатия занималась гимнографическим творчеством. Часть созданных ею Служб вошли в богослужебный обиход Русской Православной Церкви. Среди них службы:

  • святителю Игнатию Брянчанинову;
  • патриарху Иову;
  • благоверному князю Димитрию Донскому;
  • преподобному Геману Зосимовскому
  • преподобному Зосиме (Верховскому)
  • Собору Белорусских святых
  • Собору Смоленских святых
  • Собору Казанских святых
  • Валаамской иконе Божией Матери
  • ряду святых, представленных к прославлению

Публикации

Монахине Игнатии принадлежит цикл статей, посвящённых исследованию литургического предания Православной церкви, в частности православной гимнографии:

  • Преподобный Косьма Маиумский и его каноны (1980)
  • Преподобный Иоанн Дамаскин в его церковно-гимнографическом творчестве (1981)
  • Литургическое наследие преподобного Иоанна Песнописца (1981, 1984)
  • Святой Герман, патриарх Константинопольский, как гимнограф церковный (1981)
  • Церковно-песнотворческие труды инокини Кассии (1982)
  • Место Великого канона преподобного Андрея Критского и других его произведений в песнотворческом достоянии Церкви (1983)
  • Песнотворчество преподобного Феодора Студита в Триоди Постной (1983)
  • Жизнь и творения преподобного Феофана Начертанного (1984)
  • Труды русских песнотворцев в Киевский период (1986)
  • Опыт литургического богословия в трудах русских песнотворцев (1987)

24 апреля 2003 года в Великий Четверг в храме преподобного Сергия Радонежского Высоко-Петровского монастыря монахиня Игнатия была пострижена в великую схиму с сохранением имени, но теперь её небесным покровителем стал новопрославленный преподобномученик Игнатий (Лебедев) — её духовный отец.

Умерла схимонахиня Игнатия 29 августа 2004 года на 102-м году жизни, из которых 76 лет прожила в монашестве. Отпевание состоялось 31 августа в храме Пимена Великого в Новых Воротниках. Погребена схимонахиня Игнатия на Ваганьковском кладбище.

Примечания

  1. Азин А., Земскова З. Пузик Валентина Ильинична. Жизнь и наука. — М. 2004. (Библиография научных трудов на с. 121—147)/
  2. Список опубликованных трудов по церковной тематике монахини Игнатии Архивная копия от 18 июня 2008 на Wayback Machine.

Литература

  • Юбилей профессора В. И. Пузик — 100 лет со дня рождения // Проблемы туберкулёза. М., 2003. № 3.
  • Монахиня Игнатия. Церковные песнотворцы. — М.: Подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 2005. ISBN 5-7789-0168-2
  • Алексей Беглов. Памяти монахини Игнатии (Пузик)
  • Матушка Игнатия на сайте Ново-Тихвинского женского монастыря.
  • Воспоминания о матушке Игнатии рабы Божией Галины.

Пузик, Валентина Ильинична

Валентина Ильинична Пузик

Дата рождения:

19 января (1 февраля) 1903

Место рождения:

Москва

Дата смерти:

29 августа 2004 (101 год)

Место смерти:

Москва

Страна:

Российская империя Российская империя
СССР СССР
Россия Россия

Научная сфера:

фтизиопатология

Место работы:

Центральный научно-исследовательский институт туберкулёза

Учёная степень:

доктор медицинских наук

Учёное звание:

профессор

Альма-матер:

Физико-математический факультет МГУ (биологическое отделение)

Научный руководитель:

В. Г. Штефко

Награды и премии:

Валенти́на Ильи́нична Пу́зик (в схиме Игнатия; 19 января 1903, Москва — 29 августа 2004, Москва) — учёный в области фтизиопатологии, профессор, православный гимнограф, схимонахиня.

Напишите отзыв о статье «Пузик, Валентина Ильинична»

  1. Азин А., Земскова З. Пузик Валентина Ильинична. Жизнь и наука. — М. 2004. (Библиография научных трудов на с. 121—147)/
  2. .

Литература

  • Юбилей профессора В. И. Пузик — 100 лет со дня рождения // Проблемы туберкулёза. М., 2003. № 3.
  • Монахиня Игнатия. Церковные песнотворцы. — М.: Подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 2005. ISBN 5-7789-0168-2
  • на сайте Ново-Тихвинского женского монастыря.
  • рабы Божией Галины.

Отрывок, характеризующий Пузик, Валентина Ильинична

– Я вам не «батюшка», господин штаб офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт…
– Ну, вот всегда так, – махнув рукой, сказал Несвицкий. – Ты как здесь? – обратился он к Жеркову.
– Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
– Вы сказали, господин штаб офицер, – продолжал полковник обиженным тоном…
– Полковник, – перебил свитский офицер, – надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб офицера, на Жеркова и нахмурился.
– Я буду мост зажигайт, – сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё таки сделает то, что должно.

Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед к 2 му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.
«Ну, так и есть, – подумал Ростов, – он хочет испытать меня! – Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. – Пускай посмотрит, трус ли я» – подумал он.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
– Живо! Живо! – проговорило около него несколько голосов.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, – ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
– Носилки! – крикнул чей то голос сзади.
Ростов не подумал о том, что значит требование носилок: он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
– По обоий сторона, ротмистр, – послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
– Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! – сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
– Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, – сказал полковник.
– Э! виноватого найдет, – отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле.
Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
– Ох! достанется гусарам! – говорил Несвицкий, – не дальше картечного выстрела теперь.
– Напрасно он так много людей повел, – сказал свитский офицер.
– И в самом деле, – сказал Несвицкий. – Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
– Ах, ваше сиятельство, – вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, что он говорит, или нет. – Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам то кто же Владимира с бантом даст? А так то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
– Ну, – сказал свитский офицер, – это картечь!
Он показывал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука, один за другим, и третий.
– О, ох! – охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. – Посмотрите, упал один, упал, упал!
– Два, кажется?
– Был бы я царь, никогда бы не воевал, – сказал Несвицкий, отворачиваясь.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
– Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов побежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.
– Оооо!… Бросьте, ради Христа, – закричал раненый; но его всё таки подняли и положили.
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… там тихо, счастливо… «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, – думал Ростов. – Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что то, и опять все побежали куда то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье – и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»…

В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – всё слилось в одно болезненно тревожное впечатление.
«Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.

Старчество в годы гонений. Преподобномученик Игнатий (Лебедев) и его духовная семья

монахиня Игнатия Пузик.

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II

Издание подготовил А. Л. Беглов

Книга о времени и вечности

6 июля 1816 года Державин писал свое последнее стихотворение:

Река времен в своем стремлении
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвения
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы!

…Человек брошен в реку времени. Он один на ее стремнине. Как он попал сюда? Где пристанет его утлая лодочка? То, что было предметом его забот и трудов, исчезает в одночасье. То, что утешало его, сметено и забыто. А то, что задержалось на миг в памяти людей благодаря поэтам и историкам, чрез звуки лиры и трубы, все равно исчезнет за первым поворотом реки. Всматриваясь в неумолимый поток, человек познает свое неизбывное сиротство.

«Стихи были только начаты, но их продолжение угадать нетрудно, – считает биограф поэта. – Отказываясь от исторического бессмертия, Державин должен был обратиться к мысли о личном бессмертии – в Боге»1
Ходасевич В. Державин. М., 1988. С. 288.
. Но поэт не завершил начатого, и первое восьмистишье незаконченной оды навечно осталось не ответом на муки и стенания человека, а величественной констатацией его бренности.

…Шел 1953 год – середина века, бросившего человечество в пропасть невиданных страданий. В Париже крошечным тиражом только что была издана книга, открывавшаяся вопрошанием: «…Где же этот СВЕТ ЛЮБВИ ОТЧЕЙ… где же этот внимательный до последней мелочи Промысл? Все мы подавлены зрелищем неудержимого разгула зла в мире. Миллионы жизней, часто едва начавшихся, прежде даже, чем достигнуто само осознание жизни, с невероятной жестокостью вырываются… зачем же дана эта нелепая жизнь? И вот, жадно ищет душа встречи с Богом, чтобы сказать Ему: Зачем Ты дал мне жизнь?.. Я пресыщен страданиями; тьма вокруг меня; зачем Ты скрываешься от меня?.. Я знаю, что Ты благ, но почему Ты так безразличен к страданию моему?..»2
Старец Силуан. Paris, 1952. С. 3.
.

Еще более остро, чем в державинских предсмертных словах, без величия его слога, – обнаженное вопрошание Иова.

Но далее шел и ответ: жизнь человека – «малого» для мира и одновременно – мужа «гигантской силы духа», свидетеля любви Бога к человеку.

В тот же год на маленькой подмосковной даче женщина, крупный ученый, заканчивала рукопись, которая не имела отношения к ее изысканиям и должна была лечь «в стол» лет на сорок. В самом ее конце возник державинский образ: река времен; ее течение непрерывно, она неумолима. Но под милующим Божиим оком она и животворит, выводит чудный узор человеческой жизни. Он уже не сотрется вечностью3
Ср.: На стекла вечности уже легло / Мое дыхание, мое тепло. <…> Пускай мгновения стекает муть – / Узора милого не зачеркнуть. – Мандельштам 0. Стихотворения. М. -Л., 1928. С. 11.
. Этот узор автор пытался разглядеть в своей жизни, в жизни своих близких и в судьбе человека, который открыл ей бесконечный по богатству и красоте невидимый мир, своим взглядом и словом родил ее для Небесного Царства.

Это был ее ответ на вопрос, так полно и так остро сформулированный ее современником. Два человека – дети растерзанного народа, один – в изгнании, другая – в подполье, чада гонимой Церкви, ученики свидетелей и свидетели их жизни почти одновременно нашли слова, чтобы утешить обезумевший от боли мир, поддержать его, подать ему надежду.

Узор жизни ее Отца был очищен от пыли греха, стал осязаем и светел благодаря руководству опытных наставников. С первых дней своей монастырской жизни он погрузился в заботливо поддерживаемую атмосферу духовного подвига. Богослужение и совместный труд, личная молитва и чтение отеческих писаний, и ключевой момент – общение с духоносными мужами, вера и преданность им даже до смерти. Все это легким соделывало путь (Мф 11:30), расцвечивало его яркими бликами любви. И если афонский подвижник во многом был одинок и не понят, то герой ее книги, радуясь братскому единомыслию и поддержке, вместе с Давидом воспевал: се что добро, или что красно, но еже жиги братии вкупе! (Пс 132:1). Руководство отцов, ежедневное, ежечасное обращение к ним даже самое малое дело возводило на высоту христианского подвига, превращало монастырь в семью. Господь становился ближе, понятнее была Его милующая и воспитывающая любовь.

За 15 лет послушания он пришел в меру своих наставников. Руководство отцов раскрыло в нем его первообраз, его призвание, его судьбу. Господь поставил его самого руководителем и пастырем. Теперь он в самом себе являл милующую, очищающую, возводящую к совершенству любовь Отца (Ин 15:2–3) и учил ей многих и многих.

Но Промысл вел его дальше. Подобно верным Аврааму и Иову, он был испытан до конца: действительно ли единственной целью всех его исканий и жертв был Христос и

Его кроткая любовь? И он, свидетель о любви в своей жизни, свидетельствовал о ней и в своих страданиях, и в своей смерти.

Великие свидетели, он и неизвестный ему афонский инок, умерли в один год. Двенадцать дней разделяют дни их рождения в вечность. Остались свидетели о свидетелях и слово почивших мужей.

Время для слова пришло через семь лет. В 1945-м – в год знаменательный и рубежный – голос окреп для того, чтобы заговорить о тех, о ком молчали почти десять лет, но чьи судьбы незаживающей раной кровоточили в сердце. Так появилась первая ее книга – жизнеописание духовного отца. Еще через семь лет, осмысляя свой путь и опыт свидетельства, поощряемая духовными сестрами, она снова обратилась к началу пути.

Обе книги оказались схожи и в то же время различны. В них обеих – одни и те же лица, почти одни и те же годы и события. Но жизнеописание Отца — собранное и законченное – говорит только о нем, все остальное здесь – через него и для него, подчинено стройной и величественной поступи его судьбы. Вторая книга названа «Летопись». Она, как всякая летопись, и не могла быть закончена. Последняя глава написана, когда большинство героев книги были в середине жизненного пути, когда узор их жизни был еще далек от завершения. И главный герой повествования – не батюшка (отча, как говорили они), не кто-то из его детей в отдельности, а вся его духовная семья, его дело.

Она сама и те, о ком она писала, были верными гражданами своей страны, не за страх, а за совесть работали они для ее благополучия. Но страна смотрела на них с подозрением: было в них что-то чуждое ее тогдашним устремлениям. Поэтому законченная рукопись тщательно хранилась от посторонних. Некоторые имена в ней были зашифрованы, фамилии опущены, автор не указан. Читали ее в основном лишь те, о ком говорилось на ее страницах: читали не для того, чтобы узнать что-то новое, а чтобы воскресить в своей памяти первые трудные и светлые годы своего пути.

К счастью, река времен не скрыла безвозвратно написанное полвека назад; воды донесли до нас свидетельство о свидетеле и его деле. Прислушаемся к нему. Оно способно утолить «голод слышания Слова Божия».

* * *

В наше время судьба этих книг не была гладкой. Они родились после долгих раздумий; каждое слово, каждая запятая вышли из пережитого, осознанно легли на бумагу. Но первое издание жизнеописания было не вполне удачным4
По воспоминаниям мон<ахини> Игнатии П. Монашество последних времен. Жизнеописание схиархимандрита Игнатия (Лебедева). М.: Издательство имени святителя Игнатия Ставропольского, 1998.
. Его текст, не согласованный с автором, далеко отошел от первоначального, был ужат, переписан, дополнен чуждыми фрагментами. В настоящем издании мы впервые помещаем авторский текст жизнеописания схиархимандрита Игнатия (1-я часть). «Летопись» (2-я часть) и письма отца Игнатия одной из духовных сестер автора, монахине Ксении (3-я часть) печатаются впервые. В книгах монахини Игнатии нами раскрыты некоторые инициалы и в ряде случаев добавлены адреса цитат из Священного Писания. В последнее время многие из упоминаемых в книге лиц были прославлены Церковью. В авторском тексте сохранены их прежние именования, исправленные в подписях под фотографиями. В Указателе приводится их именование, данное при канонизации.

Прославление преподобномученика Игнатия Московского в лике новомучеников и исповедников Российских

Из Журнала № 7

ЗАСЕДАНИЯ СВЯЩЕННОГО СИНОДА

РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

от 27 декабря 2000 года

В заседании Священного Синода под председательством ПАТРИАРХА

СЛУШАЛИ: Доклад Преосвященного митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия, Председателя Синодальной Комиссии по канонизации святых, о результатах работы Комиссии за период, прошедший после проведения Архиерейского Юбилейного Собора 2000 года.

СПРАВКА: Архиерейский Собор определил «В после-соборное время поименное включение в состав уже прославленного Собора новомучеников и исповедников Российских совершать по благословению Святейшего Патриарха и Священного Синода, на основании предварительных исследований, проведенных Синодальной Комиссией по канонизации святых» (пункт 14 Деяния о Соборном прославлении новомучеников и исповедников Российских).

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Одобрить доклад Преосвященного митрополита Ювеналия.

2. Включить в Собор новомучеников и исповедников Российских XX века имена подвижников, материалы о которых представлены <…>

Часть I
Схиархимандрит Игнатий (Лебедев), старец Зосимовой пустыни и Высоко-Петровского монастыря

Друзии же руганием и ранами искушение прияша, еще же и узами и темницею…

Их же не бе достоин весь мир, в пустынех скитающеся и в горах и в вертепах и в пропастех земных.

Евр 11:36,38

Различные пути спасения и приближения к Богу видим мы в различные периоды бытия Святой Христовой Церкви. В эти периоды Сам Подвигоположник и Глава Церкви указывал членам ее те или иные пути, давал те или иные возможности для соединения с Собою. Так возник и возрос в Церкви Христовой лик Апостолов и проповедников Вечной Истины, так принес лея от земли, как ее красное жертвоприношение, сонм мучеников – от всех племен, сословий и состояний, – запечатлевших кровью истину апостольской проповеди. Как светила, освещали жизнь христиан подвиги и труды святых пастырей и учителей Церкви – и во дни мира, и во дни гонений; как духовные трубы, гремели их голоса во утверждение истинных вселенских догматов, во обличение ересей. Явились в лоне Христианской Церкви и самопроизвольные мученики – преподобные отцы и матери, приносящие в жертву Богу жизнь свою презрением плоти и мира и последованием Евангелию. И в семейном быту восставлял Господь праведных и преподобных, – словом, всяк чин и возраст на всяком месте и во всякое время получил дар восходить ко Господу.

Новое время породило новые формы жизни. Ив этих новых формах Церковь Христова осталась тою же истинной и непоколебимой, тем же несокрушимым Телом Христовым, которое не одолели и сами врата ада (Мф 16:18). Но это же время породило и новое поколение исповедников и мучеников Христовых. И явились опять скитальцы и узники, их же не бе достоин весь мир (Евр 11:38). И многие из сих скончались в одиночестве и безвестности, исполняя непостижимую волю Божию, проводящую их из среды страданий в Царство Вечной Правды.

Покойный батюшка был ревнителем древнего пути монашеского, пути преподобных и богоносных Отец, возлюбив путь этот от юности своей, но его же привел Промысл Божий и к исповеданию Святаго имени Своего, восхитив его в последние годы жизни к перенесению уз и темницы. И совершилась здесь любовь Божия, ибо Господь предзревше лучшее о возлюбленном рабе Своем, совокупил для него венец монашеский с венцом исповедничества, да не без трудов и скорбей раба Его возложен будет на него сугубый венец совершенства (Евр 11:40).

I. Детство, отрочество и первые годы юности

В Тебе утвердихся от утробы, от чрева матере моея Ты еси мой Покровитель.

Пс 70:6

Небольшой уездный городок Чухлома Костромской губернии был местом рождения преподобномученика Игнатия. Чухлома расположена в 60 верстах от железной дороги, неподалеку от большого Чухломского озера, на берегу которого помещается мужской Авраамиев монастырь. Преподобный Авраамий Чухломской и Галичский чудотворец, ученик преподобного Сергия Радонежского, является духовным покровителем окрестных городов и селений и благоговейно чтится жителями как изгнавший змей из окружных лесов своими святыми и угодными Богу молитвами. Ежегодно в день блаженной кончины преподобного Авраамия, 20 июля совершался торжественный крестный ход из монастыря, привлекавший большое количество богомольцев. Многие и преславные чудеса совершались и совершаются у гроба Преподобного, и не оскудевает приток верующих сердец к его многоцелебной раке.

Родители батюшки происходили из жителей города Чухломы: отец – из звания потомственных почетных граждан, мать была дочерью секретаря Чухломского земского суда. Александр Константинович Лебедев, отец батюшки, начал свою трудовую жизнь еще будучи 15 лет от роду, тотчас по окончании уездного училища, в Чухломском уездном суде в должности канцелярского служащего. 27 лет он был утвержден в звании помощника секретаря съезда мировых судей, спустя же год – в звании секретаря съезда. В этой должности он работал до глубокой старости, честно и непорочно выполняя свои обязанности, за что и был произведен в надворные советники, а также награжден в разное время тремя наградами: орденами Святого Владимира 4-й степени, Святой Анны 3-й степени и серебряной медалью.

По свидетельству самого батюшки, вся большая и сложная работа съезда судей лежала фактически на Александре Константиновиче. С этим множеством дел Александр Константинович, однако, справлялся очень легко, так как имел большую способность разбираться в материале, обладая природным даром давать советы в различных сложных жизненных обстоятельствах.

Так, 30 августа 1913 года Александр Константинович писал сыну, находясь дома по случаю перелома ноги: «Дела по съезду за август прошли благополучно, ко мне носили все бумаги и дела на дом для просмотра и поправления, а также и М. Н. приходил за советом, после же съезда написал им более 30 решений в окончательной форме, да видно уж очень убедительно, потому что до сего ни одной жалобы не подано, а также и на будущий сентябрьский съезд на три заседания 75 дел готовы, я прочитал их и наметил резолюции – пусть проверяют».

Александр Константинович был глубоко верующим православным христианином, полагая течение своей жизни со всеми ее большими и малыми трудностями в совершенную преданность Промыслу Божьему, как в этом можно убедиться из многих писем его к сыну. В ноябре 1916 года, подробно описывая, как загорелись ночью от горячей лампадки бумажные иконки и деревянная полка, Александр

Константинович видит чудо в том, что огонь погас сам собою, ведь «если бы не погасло, то произошел бы пожар; но вот Богу угодно было проявить к нам окаянным грешникам Свою милость и избавить нас от такой беды». Наутро после пережитого чуда Александр Константинович служил молебен в храме, а позднее дома – всенощную и молебен с акафистом Пресвятой Богородице. «О. Николай смотрел обгорелые места, – пишет с благоговением Александр Константинович, – и пришел в полное недоумение, как погас огонь, а по всем признакам было пламя, и убедился, что совершилось чудо, которым мы спасены от явной смерти».

Мать батюшки, Мария Филосбфовна, была также благочестивой жизни, сподобившись в последние годы свои принять монашество, предложенное ей ее сыном и духовным руководителем. До замужества, по собственным ее словам, она занималась немного шитьем платья, причем ей приходилось выполнять как легкие, так и более трудные заказы. В замужество она вступила уже после 30-ти лет, когда Александру Константиновичу было около 40. «Согрешила я, – уже потом, в глубокой старости, говорила Мария Философовна, – поздно замуж вышла».

Такое смиренное рассуждение старицы было тем более трогательно, что она сподобилась быть матерью истинного служителя Божия, да и сама украсила жизнь свою монашеским чином, получив данное ей от сына имя преподобного Авраамия Чухломского, ее родного с детства покровителя и чудотворца.

Батюшка родился 28 мая 1884 года, в Духов день. «Только начали утром к обедне звонить, – рассказывала потом сама матушка Авраамия, – отец Агафон и родился. Часов 8 утра было, наверное». Не случаен был этот чудный день и час появления на свет отца нашего. Соделал его Господь и богато напитал дарами Святаго Духа, и самого сотворил живым сосудом благодати. Сам батюшка всю свою жизнь благоговейно чтил этот день и всегда считал Духов день днем своего рождения.

О детстве и отрочестве маленького Саши немного осталось свидетельств. Был он вдумчивым, очень деловитым мальчиком и, по словам своей матери, даже приезжая гостить на лето к родителям, успевал поделать для дома полочки, шкафчики и прочие хозяйственные вещи. Печать серьезности и какой-то особой тихости лежала на всем облике маленького Александра. Подлинно, думалось, глядя на него, что «от чрева матери Бог был его покровитель». Однако мальчик не лишен был и детской резвости, о чем свидетельствуют некоторые надписи на его школьных книгах. Так, однажды при переходе из класса в класс Саша с удовольствием пишет на своем дневнике: «Прощай, прощай, прощай до следующего года!» Осталось и еще в памяти знавших батюшку, как иногда он любил прибежать к своей мамаше, прося чего-нибудь сладкого, и быстро проговорить: «Закусить, кусить, кусить!»

Но вообще маленькому Александру мало пришлось жить со своими родителями, так как уже 10 лет он должен был уехать в Солигалич для поступления в Духовное училище. Сам батюшка говорил потом, что ему не пришлось привыкать к родителям и что, может быть, поэтому он всегда ровно, с почтением, но без особого пристрастия относился к ним. С любовью проводили родители своего единственного сына на учение в чужой город, благословив небольшой иконой Смоленской Божией Матери. «Дар и благословение родителей, – читаем мы на обратной стороне иконки, – перед началом учения в Солигаличском Духовном училище в 1894 году 23 сентября». Горько плакал Саша, уезжая на незнакомую ему жизнь из-под родительского крова в чужие люди.

По окончании училища Александр поступил в Костромскую Духовную семинарию. К этим годам относятся воспоминания батюшки о том, как он ходил в Костромской собор, где Успенским постом нараспев служился акафист Успению Божией Матери. Мотив заключительного стиха: «Радуйся, Обрадованная, во Успении Твоем нас не оставляющая», – батюшка любил напевать и потом, причем всегда говорил, что до последних дней помнит этот мотив, помнит и некоторые выражения из акафиста. «Трудный акафист этот», – говаривал он, и, стоя в уголке своей кельи, с глубоким чувством следил за чтением акафиста, подсказывая своим келейным отдельные стихи икосов: «Радуйся, обратившая в веру Афониево неверие… Радуйся, одре Царя Великого, вещанный Соломоном».

В бытность свою в Костроме батюшка очень чтил местную святыню – Феодоровскую икону Божией Матери, сохранив благоговейное почитание ее во все дни своей жизни. Позднее он просил даже изобразить эту икону на одном из приготовленных для него складней, где хотел почтить все дорогие его сердцу святыни. Среди старых тетрадей батюшки сохранился и тщательно переписанный тропарь в честь Феодоровской иконы Божией Матери, служащий выражением его глубокой веры к чтимому образу: «Пришествием честныя Твоея иконы, Богоотроковице, обрадованный днесь богохранимый град Кострома, якоже древний Израиль к кивоту Завета, притекает ко изображению лика Твоего…»

Так проходили годы костромской жизни; курс учения в Духовной семинарии подходил к концу. 18 лет Александр Александрович окончил семинарию и в начале 1903 года находился в Чух л оме с родителями, готовясь учиться дальше. В марте этого года он выправил формулярный список своего отца, необходимый для поступления в учебное заведение. У Александра Александровича не было желания оставаться с семинарским образованием, как он сам позднее о себе говорил, ему хотелось поступить в Казанский ветеринарный институт. Возможно, что провинция, в которой жил юноша, вместе с теми городами, в которых он учился, были тесны для его души. Хотелось повидать более широкий Божий мир, раскрыть ему навстречу свои молодые, еще неиспытанные силы, или – что то же, по Соломону, – поискать премудрости от юности своея (Прем 8:2).

Известно об этих годах Александра Александровича, что он любил музыку, сам учился и играл на скрипке. Любовь к музыке сохранилась у батюшки и в зрелые годы. Чутко вслушивался он в церковные песнопения, различая истинно художественные мелодии от того, что не имело ценности. Так, он высоко ценил музыку в стихирах апостолам Петру и Павлу, «Блажен муж» Зосимовского напева, кондак святителю Петру и многие другие.

Кроме того, в годы своей юности Александр Александрович очень любил заниматься и астрономией, много читал Фламмариона и потом знал многие созвездия; особенно же любил он поминать созвездие Ориона, упоминаемое в Паремиях Постной Триоди, и толковал, как его среди других звезд на небе разыскивать. «Орйон и все украшение небесное…», – скажет, бывало, батюшка и голосом покажет, как правильно по-славянски надо делать ударение на слове Орион.

К осени 1903 года, на 20-м году своей жизни Александр Александрович был зачислен в число студентов Казанского ветеринарного института.

страницы: 1 2 3 4 5
>Вопрос:

В чем разница между монахом и иноком, разве это не одно и то же?

Отвечает иеромонах Иов (Гумеров):

Во всех старых словарях и энциклопедиях инок и монах – синонимы. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона: «Инок – то же, что монах, собственно “одинокий” (инокни), прямой перевод греческого monahos». В Полном церковно-славянском словаре (протоиерея Григория Дьяченко): «Инок – монах, чернец. Название имеет от того, что иначе должен вести жизнь свою от мирского поведения. Иночествовать – монашескую жизнь вести». Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка (под ред. А.Н. Чудинова. СПб., 1902): «Монах (от monos – один). Инок, чернец, отрекшийся от света». В Пандектах (XI в.) монаха Черной горы (близ Антиохии) Никона Черногорца дается такое определение: «Инок наречется, понеже един беседует к Богу день и нощь». В этом же значении употребляется слово инок в русской литературе. Например, у Ф.М. Достоевского в романе «Братья Карамазовы» книга шестая называется «Русский инок». Речь идет об иеросхимонахе старце Зосиме.

Однако в практике современных русских православных монастырей возникло различие между словами инок и монах. Первый является насельником монастыря, не давшим еще обетов, но имеющим право носить часть монашеских одеяний. Монахом же называют того, кто пострижен в мантию и дал монашеские обеты (малая схима).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *