Разночинная интеллигенция

Глава шестая

Разбуженная Россия

Рождение загадочного слова

В первые полтора десятилетия царствования в духовной жизни случилось невиданное пробуждение. Наступило некое Русское Возрождение – пиршество духа, рождение величайшей литературы, время бури и натиска в науке.

60-е годы – мировой триумф. Менделеев публикует таблицу под названием «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве», известную сегодня как «Периодическая таблица элементов».

Наука становится модной. Материализм и наука – обязательные атрибуты крутой молодежи. Кумир молодой России – Дарвин. Идея происхождения человека от обезьяны вызывает особый восторг молодых людей. Ярость священнослужителей восторг этот только усиливает. Все главные труды Дарвина тотчас переводятся.

Именно в 60-х годах известный писатель П. Боборыкин впервые вводит термин «интеллигенция».

В дни великих реформ и великих надежд появилось это слово.

В это время она чаще именует себя «разночинной интеллигенцией».

Разночинцы (то есть «люди разного чина и звания») – гремучая смесь выходцев из всех сословий России (духовенства, купечества, мещанства, мелких чиновников). Как правило, разночинцы занимались умственным трудом – становились литераторами, журналистами, учителями, учеными.

И они гордо провозгласили новую эру: на смену дворянству на роль авангарда русского общества претендуют теперь они – разночинная интеллигенция.

Но это разъяснение и это определение интеллигенции, скорее, годится для иностранного читателя. В России любому мало-мальски размышляющему человеку оно покажется смешным. Ибо если быть честными, сама интеллигенция до сих пор затрудняется определить, что же она такое.

Это не класс, это не партия, это не религиозная секта, это не определенный стиль жизни. Это – все вместе. И интеллигенция, как известно, родилась у нас куда раньше определения Боборыкина.

В стране беспощадной азиатской власти, в стране феодальной аристократии, всемогущей бюрократии и бессловесного, нищего кормильца – русского крестьянства интеллигенция с самого начала взяла на себя роль совести.

С криком боли великого русского публициста «я взглянул окрест меня и душа моя страданиями человечества уязвлена стала» родилась наша интеллигенция… «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем. Воздух, один только воздух», – клеймил дворянство дворянин Радищев.

И стал первым интеллигентом, пострадавшим за печатное слово.

У подножья памятника Петру начинаются мучительные раздумья и битвы нашей интеллигенции: «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?» Запад или Восток, Европа или самобытность, европейский камзол или боярская шуба?

«На битвы выходя святые, мы будем честны меж собой». Через весь XIX век идут жестокие сражения наших западников и славянофилов, не утихающие и поныне.

Этот бесконечный, тщетный, вековой спор!

Много раз писалось, что обязательной чертой истинного интеллигента – является оппозиция власти. Но есть еще одна, на наш взгляд, важнейшая черта.

Истинный интеллигент постоянно размышляет о самых главных вопросах бытия. И это даже не размышление – это его повседневная жизнь, это – быт. При этом он свято верит, что все эти важнейшие вопросы надо решить сейчас же, незамедлительно. Тургенев описывает, как он посетил тяжело больного Белинского. И задыхающийся, стоящий на пороге смерти Белинский тотчас затевает пламенный спор. И конечно же, о вечном. В разгар спора гостя зовут к столу. Тургенев послушно встает, чтобы идти. «Постой, куда же ты, – негодует Белинский, – какой может быть обед, когда мы не решили главного вопроса – есть ли Бог?..

И западник Чаадаев, и славянофил Тютчев до хрипоты и так страстно обсуждали в Английском клубе пути России, что слуги были уверены: они уже дерутся… При этом Тютчев справедливо пояснял: «Человек, с которым я больше всего спорю, это человек, которого я больше всего люблю».

Ибо если не спорить о главном – чем жить?!

И все эти быстрые размышления, все эти требования – решить все и незамедлительно, как и положено в России – кончаются краем, разрывом до конца, походом к пропасти. Западники выродятся в террористов-народовольцев, славянофилы закончат монархически – охранительными идеями. Но у тех и других на протяжении всего XIX века будет нечто общее, трогательно объединяющее – обожествление простого народа. Безграмотного, угнетенного, темного народа. И те и другие будут твердо, истово верить в «Божий замысел о русском народе». Верить, что там, в глубине нищей темной России, спрятана некая мистическая вневременная и даже внеисторическая правда, которую не способны уничтожить никакие социальные потрясения.

Все эти взаимоисключающие идеи русской интеллигенции сильно раскачают государственную лодку, в какой-то мере породят будущие русские революции.

И западникам с ужасом придется увидеть постреволюционный финал, когда безумные фантазии героев романа «Бесы» станут повседневностью русской жизни. И славянофилам с тем же ужасом придется наблюдать, как народ-богоносец с упоением, в каком-то дьявольском раже станет разрушать святые храмы и народ-монархист с пугающей легкостью отречется от трехсотлетней монархии, говоря словами современника, «сдует ее, как пушинку, с рукава».

И на корабле, на котором по приказу Ленина в 1922 году отправятся в изгнание светочи русской интеллигенции, будут вместе потомки западников и славянофилов. И насмешливая фраза нашего классика: «А как ели, а как пили, а какие были либералы», была бы весьма уместна на этом корабле.

В эмиграции, на Западе, и в большевистской России им придется понять, какую огромную роль в нашей катастрофе сыграла интеллигенция и великая русская литература. И знаменитый литературовед Венгеров справедливо напишет: «Революция должна сказать спасибо нашей литературе, которая все это время призывала – революцию».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Виталий Портников: Сегодня у нас в гостях украинская писательница и поэтесса Оксана Забужко. Самый простой вопрос: украинская и русская интеллигенция расстались уже окончательно?

Оксана Забужко: Давайте сначала уточним объект: что такое русская интеллигенция, что такое украинская интеллигенция?

Виталий Портников: Читающие и пишущие слои.

Оксана Забужко: Я очень не люблю это русское слово «интеллигенция», оно действительно русское, в русскоязычном употреблении обозначающее прослойку людей в доиндустриальных обществах, в тех обществах, в которых не было самостоятельных культурных элит, опирающихся на традицию, независимую от самодержца, аристократии. Поэтому все это – разночинство, которое все шло одним пакетом и называлось «русская интеллигенция» – это действительно явление историческое. Если говорить «русская и украинская интеллигенция», то для меня тут изначально есть определенные ошибочки в определении.

Виталий Портников: Давайте заменим это слово на «интеллектуалы». Читающая и пишущая публика, если хотите.

Какие-то формы диалога существуют и сохраняются всегда, до тех пор, пока жива культура, потому что культура по определению есть диалог

​Оксана Забужко: Она ведь тоже очень разная – читающая и пишущая публика. Какие-то формы диалога существуют и сохраняются всегда, до тех пор, пока жива культура, потому что культура по определению есть диалог. Вопрос в том, насколько сегодняшняя русская культура, российская культура (тут тоже можно запутаться в определениях) вообще жизнеспособна, а значит, способна к диалогу. Она ведь всегда была очень монологична, это византийская традиция. Генетически русская культура весьма и весьма монологична, она, с одной стороны нуждается в другом, ином, в подпитке «другостью», но диалога на уровне классического буберовского «я – ты», как такового, там в принципе не было, там не было достаточно наработано.

Прошел год, а украинцы все не перестают поражаться: куда же девалась великая русская культура?

Я очень не люблю цитировать собственные книги, но иногда приходится работать популяризатором своих произведений. Я об этом писала очень давно. К сведению наших русских читателей, есть у меня такая книга, которую, думаю, стоило бы, особенно сегодня, перевести на русский язык. Вы-то, конечно, знаете – это «Notre Dame d’Ukraine: Украинка в конфликте мифологий», где речь, собственно, идет о том, о чем вы спросили вначале, видимо, желая, чтобы я быстренько в формате радиоинтервью ужала это до нескольких предложений. Это, собственно говоря, и есть история того, как русская и украинская интеллигенция (пользуясь вашим термином), сходились в конце XIX века, что происходило в течение ХХ века, то есть весь этот модерный период, весь проект модерна Украины под крылом империи. В чем генетические, типологические различия, какие были попытки диалога, что есть аристократия, что есть интеллигенция, что есть аристократия европейская, что есть аристократия русская и в чем проблема с этим комплексом придворности, последствия которого сегодня – ох, как ощутимы, как раз на примере того, что происходит в России, того, что происходит с русской культурой и того, что поражает всех украинцев. Ведь прошел год, а украинцы все не перестают поражаться: куда же девалась великая русская культура, почему такое полное отсутствие резистентности?

Виталий Портников: Потому что ее, как будто бы подсознательно, воспринимали как защитницу.

Русский деспотизм – отдельно, а великая русская литература – как голос свободы и защитница свободы

​Оксана Забужко: Ее воспринимали не совсем подсознательно – это, собственно говоря, мифология советской школы. Русский деспотизм – отдельно, а великая русская литература – как голос свободы и защитница свободы, в этом смысле – какие-то попытки ревизии истории русской литературы, с точки зрения тех генетических ее комплексов, которые сегодня как раз взбрыкнули в полный рост и поразили весь мир. Собственно, не только сегодня, потому что я знаю сюжеты немножко с другой стороны – со стороны европейских книжных рынков. После развала Советского Союза (1991 год) Запад поверил, и мы, украинцы, наивно поверили, что сейчас, возможно, в России демократия, либерализация и так далее, – все ожидали, что теперь-то русская литература самого высокого качества хлынет на западные рынки, ждали, что вот-вот.

Если посмотреть ретроспективно, то был золотой век русской литературы, и были эти жуткие времена жуткого застоя, 1970-80-е, когда здесь, на Украине, вообще все было залито асфальтом, а то, что чуть-чуть пробивалось сквозь асфальт, немедленно раздавливалось катком и отправлялось в мордовские лагеря – и это еще в лучшем случае, в худшем случае вообще погибало в безвестности.

После 1991 года казалось, что теперь будет воздух свободы, теперь русская литература расправит плечи и заиграет. А ничего – пошел треш

После 1991 года казалось, что теперь будет воздух свободы, теперь русская литература расправит плечи и заиграет. А ничего – пошел треш. И даже замечательные писатели, которых я в свои юные годы читала с гораздо большим интересом, чем украинских советских писателей, моих современников, – тот же Андрей Битов, тот же Владимир Маканин – как-то резко испустили дух. Ничего интересного, ничего особо выдающегося русская литература за этот постсоветский период не создала.

Когда украинцы, как Диоген с фонарем, ищут русскую свободу, озирая окрестности, видимые, во всяком случае, нам отсюда, и пытаются выяснить, кто у них там сегодня Белинский, кто у них сегодня Чернышевский, вот это – действительно из советской школы осевшее подсознание.

Я съездила в Москву на презентацию, посмотрела изнутри, как выглядит весь этот взрыв больших денег и культура гламура

Для меня эти вопросы стояли чуть-чуть раньше, когда на рубеже 1990-х и 2000-х начался культурный диалог – тогда казалось, что уже на другом основании: не как колонии и метрополии, а как, может быть, колонии и бывшей метрополии, но во всяком случае, попытка культурного диалога на равных. Тогда были переведены на русский «Полевые исследования украинского секса», я с огромным удовольствием съездила в Москву на презентацию, посмотрела изнутри, как выглядит весь этот взрыв больших денег и культура гламура, которая совершенно наркотизировала, вскружила голову московским культурным элитам и разбудила в них этот, казалось бы, исторически дремлющий ген государевых людей, придворных, людей, которые горды и счастливы этим. Это заразно. Я не говорю, что это совершенно начисто отсутствует в украинском культурном пространстве, но у нас это воспринимается как привнесенное советское, потому что наша традиция культурного национализма, который сначала был культурным, а потом государственным, исторически опирается на независимое бюргерство, на казачество, на шляхту, на тех, которые никогда не были государевыми людьми, но всегда старались держать вокруг себя город. А в России это было видно совершенно отчетливо. Как сказала одна тамошняя театральный критик, в этом смысле умная: нам гламуром вкололи, таким огромным шприцем, как наркотиком ввалили литературные ужины в Кремле.

Оксана Забужко В этом всегда преимущество колонии, даже бывшей, перед метрополией: мы вас знаем, а вы нас – нет

На один из таких ужинов меня как раз пригласил Андрей Битов, я была в совершеннейшем ужасе, сидя там среди московской элиты, сливок, так сказать, созерцая происходящее с чувством абсолютно нарастающего сюрреализма: господа, вы всерьез или шутите? С моей точки зрения, с точки зрения моей культуры, моей украинской культурной матрицы, это очень высококачественный спектакль. Опять же, надо ссылаться на украинские культурные реалии, которые, к сожалению, неведомы русскоязычной аудитории, в этом всегда преимущество колонии, даже бывшей, перед метрополией: мы вас знаем, а вы нас – нет. Очень высококачественно сыгранный спектакль «За двумя зайцами», где действуют Проня Прокоповна Серкова и Свирид Петрович Голохвастый, популярнейшие персонажи в украинской классике.

Виталий Портников: В России они теперь уже тоже популярны – даже «Голубой огонек» снимали, если вы помните.

Тут возникает вопрос: а было ли культурное первородство?

​Оксана Забужко: Но там были другие акценты: это Проня Прокоповна и Свирид Петрович с громаднейшими деньгами. Мне очень странно было видеть согласившихся играть в этом спектакле людей: писателей, кинорежиссеров, музыкантов достаточно высокого класса, которые свое культурное первородство обменяли на эту чечевичную похлебку. Тут возникает вопрос: а было ли культурное первородство?

Виталий Портников: Кстати, вы вспомнили о Белинском, о поиске Белинского. А Белинский тоже сокрушался, что Тарас Шевченко пишет на украинском языке. Это ведь тоже было искреннее удивление человека, который был защитником, условно говоря, всех.

Оксана Забужко: Там была просто-напросто куча хамства Белинского как такового.

Виталий Портников: Я сейчас не хочу обсуждать Белинского. У нас в Киеве даже улицы Белинского нет. Я всегда считал, что есть, а оказалось, что это переулок красноармейца Вячеслава Белинского.

Оксана Забужко: Белинских, вообще-то, было много, это польская фамилия.

Виталий Портников: Может быть, на таком непонимании самого факта существования Украины как чего-то другого заканчивается это взаимопонимание?

Экспроприированная украинская культура как часть русской идентичности, без которой русскому холодно, голодно, пусто и одиноко во Вселенной

​Оксана Забужко: Если вы об образе Украины в подсознании русского интеллигента, то тут я не вполне компетентна. Я не занималась исследованиями российского подсознания. Тут другое. Собственно говоря, все очень просто – это экспроприированная украинская культура как часть русской идентичности, без которой русскому холодно, голодно, пусто и одиноко во Вселенной.

Виталий Портников: То есть вы думаете, что Украина – это как Древняя Греция для Рима?

Мы создали этот миф о Малороссии и Великороссии по аналогии с Малой и Великой Грецией

​Оксана Забужко: Безусловно. Виталий, мы сделали эту империю, мы ее создали, наши предки, мои предки в 16-17-м веке. Мы создали этот миф о Малороссии и Великороссии по аналогии с Малой и Великой Грецией. Кого надо сейчас переводить на русский язык, так это Юрия Владимировича Шевелева, во всяком случае, небольшие статьи формата «Москва, Маросейка». Я думаю, это очень пригодится для русского общественного сознания, если таковое еще не совсем замерло в ужасе перед надвигающимся на него тоталитарным монстром. Да, собственно, первая волна европейского просвещения и этот образ славянского лица российской государственности со всеми соответствующими и полагающимися византийскому православию мифами – это все «made in Kiev» («сделано в Киеве», англ.), это все «made in» наша Могилянка, Киево-Могилянская академия, даже Отрожская академия, еще пораньше, потому что уже после Петра Первого, когда пошла секуляризация просвещения и когда церковные приоритеты были уже не столь важны, тут малороссы оказались сдвинутыми на второй план, а потом уже пошла провинциализация. Николай Васильевич Гоголь тут был последним замыкающим, таким ярким взрывом, завершающим 200-летнюю традицию.

Виталий Портников: По сути, переходом в этнический проект… С другой стороны, вы сами подтверждаете, что расставание двух культур, которые имеют мощную взаимосвязь, не может происходить безболезненно.

Наше расставание длится уже 150 лет, начиная с ареста кирилломефодиевцев, и все нас не отпускают и не дают расстаться

​Оксана Забужко: Расставание произошло еще в XIX веке, когда то самое малороссийское дворянство (первые кирилломефодиевцы – из дворян Полтавской губернии), чьи отцы и деды рассчитывали на мультикультурную империю, где Киев – сердце, Украина – душа, Малая Русь – душа и сердце, Афины, а там, на Севере, есть монархия и есть военная сила, вместе получается – душа и тело, – обнаружили, что они сильно проиграли в своих правах и вольности, получили на выходе совершенно не то, чего ожидали на входе. Вот этот уже модерный проект модерной Украины… Извините, наше расставание длится уже 150 лет, начиная с ареста кирилломефодиевцев, и все нас не отпускают и не дают расстаться. Мы-то расстались, нам не жалко, у нас еще есть. Мы – источник, культурный донор, который производит жизнь и смыслы, а без этого источника, как оказалось, очень трудно и сложно вообще состояться русскому миру, потому что тогда происходит возвращение в «москалицкую эпоху».

Виталий Портников: Может быть, вы недооцениваете региональную традицию русской культуры, которую Москва точно так же пыталась не замечать, как и Украину?

Оксана Забужко: Безусловно, она ее давно задавила. Она-то ее задавила еще до того, как вообще украинцы вышли на эту историческую сцену русских судеб.

Виталий Портников: Вы говорите, что русская культура не может просуществовать без Украины. Может быть, как раз могла бы, если бы была только русской, а не московской, столичноцентричной.

Пусть они у себя займутся настоящей федерализацией и дадут свободу регионам, дадут этим регионам жить и дышать

​Оксана Забужко: А для этого пусть они, простите, у себя займутся настоящей федерализацией, истинной федерализацией и дадут свободу регионам, дадут этим регионам жить и дышать. Тут ведь происходят очень интересные вещи: то, чего боится российское руководство, с моей точки зрения, сейчас жизненно необходимо России просто для выживания, для осмысленного существования. Вот то, чего они боятся: да, децентрализация, да, распад, да, раскол, да, большая свободы регионам. И в конечном итоге, если бы сегодняшняя Россия действительно представляла из себя настоящую, очень разную федерацию, то, безусловно, всем было бы лучше жить в этом мире. Но мешает страх, именно страх отказа от гулаговской модели вот этой ресурсной империи, подминающей все под себя и превращающей весь мир, от Восточного Берлина до Владивостока, в единый, сплошной каменный многоэтажный барак, как это было еще в относительно недавнем прошлом, на нашей памяти. Нужно отказаться от этой модели, которую действительно можно удерживать только репрессивными методами и только при помощи империи спецслужб.

То, чего боится российское руководство, с моей точки зрения, сейчас жизненно необходимо России просто для выживания. Да, децентрализация, да, распад, да, раскол, да, большая свободы регионам

Тут как раз очень четкая преемственность. Кстати, меня очень поразило замечательное событие, произошедшее одновременно с аннексией Крыма, на которое у нас на Украине почему-то обращают не так много внимания – это то, что в марте прошлого года оказались продлены сроки секретности для документов ЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ за 1918-1991 год. Это очень примечательно, потому что это означает, во-первых, что те же тактики остаются в ходу и применяются. А во-вторых, это оруэлловский метод охраны памяти: выигрывает тот, кто помнит на более длинную дистанцию. Так что этот механизм – вечная империя охранки. Отказаться от империи охранки и сделать шаг в будущее. Страх перед этими процессами проецируется вовне, и тогда начинается зеркальный перенос того, чего они боятся сделать сами: а вот давайте рубить какую-нибудь Украину и доказывать, что она расколота и так далее. Ребята, займитесь наведением порядка у себя!

Виталий Портников: Мы практически всю нашу программу говорили о писателях, а в конце я хотел бы поговорить с вами о читателях.

Оксана Забужко: Мы еще не начали говорить о писателях.

Виталий Портников: Тем не менее, мы вспоминали Белинского, вспоминали Шевелева, вспоминали русские культурные традиции. Но у вас есть читатели в России, которые читали ваши переведенные романы, рассказы. Что бы вы сказали им, если бы захотели, чтобы они вас поняли?

Я очень рада, что меня есть читатель в России, я его ценю, это благодарный читатель

​Оксана Забужко: У меня есть читатель в России, я очень рада, что он у меня есть, я его ценю, это благодарный читатель. У меня трепетное чувство к читательским письмам из России – они очень щемящие, как бы письма из тюрьмы. Что я могу им сказать? Что нам, украинцам не моего поколения, а поколения моих родителей, очень знакомо чувство борьбы за то, чтобы не сойти с ума. Это – то, на что ушли все жизненные силы украинской интеллигенции (если пользоваться этим термином) поколения 1970-х. Когда-то моя мама это сформулировала: самые лучшие, активные годы жизни пошли на то, чтобы не сойти с ума, чтобы сохранить ясность рассудка и целостность личности. Это очень тяжкий труд, когда есть вот эта «свинцовая неподвижность замершей реальности» (цитата из одного читательского письма из России), механическое перемещение людей и транспорта, а на фоне этого – совершенно гнусная и отвратительная асоциальная имитация жизни в постоянном «одобрямсе» действий власти, доходящем сегодня уже до абсолютно циничного троллинга или клинического безумия, – тут уж как кому больше нравится определять.

Виталий Портников: А можно в такой ситуации вообще не сойти с ума?

Сохранить ясность рассудка и целостность личности – это очень тяжкий труд, когда есть гнусная асоциальная имитация жизни в постоянном «одобрямсе» действий власти, доходящем сегодня уже до абсолютно циничного троллинга или клинического безумия

​Оксана Забужко: Поколению украинской интеллигенции 1970-х это удалось. Доказательством этого является сегодняшнее существование украинской литературы и мое здесь присутствие. Так что опыт того, как противостоять, как сохраниться, опыт выживания украинского диссидентства, меньше известного в России, я думаю, сегодня может очень и очень пригодиться тем моим русским читателям и вообще всем гражданам России, для которых сегодняшние времена, пожалуй, еще более тягостны и невыносимы, чем были 1970-е для украинцев.

Виталий Портников: В завершение нашего разговора я хочу вас спросить: вы верите, что ваши книги будут дальше переводиться в России, что у них будет аудитория, что будет понимание материала?

Оксана Забужко: Виталий, вы тоже не вполне осознаете ситуацию. «Музей заброшенных секретов», замечательно переведенный на русский язык Еленой Мариничевой и Викторией Горпинко…

Виталий Портников: Да, это ваш последний большой роман.

Оксана Забужко: Он вышел отдельной книжкой – это 800 страниц. Это огромная работа, проделанная издательством, переводчиком, редакцией. Он вышел как раз неудачно – перед войной. Мне очень жаль издателя, который был до такой степени испуган. Договор был подписан раньше, отдельные главы из романа печатались в «Новом мире» еще тогда, когда предполагалось, что будет «мир, дружба, жвачка», Украина с Януковичем пойдет по белорусскому пути и все у нас будет «зашибись», как решило кремлевское руководство. Первые главы были напечатаны в «Новом мире», переводчица даже получила ежегодную премию, которая в принципе не вручается переводчикам художественной литературы, она вручается русским писателям за оригинальные произведения. Таким образом редакция оценила действительно очень трудную и очень качественно проделанную работу. Все как будто выглядело хорошо. Тут летом 2013-го выходит книга, и ее просто в ужасе прячут, ее не рекламируют.

Виталий Портников: Но это же «Музей спрятанных секретов»…

Оксана Забужко: Шутки шутками, а на самом деле в Москве, когда книгу пытались найти, она оказывалась либо на задворках, на последней полке, либо ее вообще не оказывалось, ее не заказывали (я знаю об этом от читателей, знаю из отзывов). В провинции – больше. Я сама ее вообще не видела, даже авторских экземпляров, потому что «Почта России» – это тоже весьма своеобразная институция: высылали, не высылали – не знаю. Короче говоря, исчезнувшая, пропавшая книга.

Виталий Портников: Это хорошая метафора для завершения нашего разговора.

Оксана Забужко: Вот пропавшая книга. Время от времени мне приходят какие-то сигналы. Уже произошел потоп, но какие-то шлюпки в этом море еще плавают, и какие-то сигналы оттуда доходят, откуда-то из провинции – что да, я купила, я прочитала вашу книгу. Значит, где-то она продается, но какими путями она расходится, я не знаю. Во всяком случае, я – автор этой спрятанной для сегодняшнего русского читателя книги.

Феофанов Александр Михайлович, канд. ист. наук, доцент кафедры истории России и архивоведения Исторического факультета ПСТГУ aleksandr-feofanov@yandex.ru

Духовное сословие и социальная мобильность:

ФЕНОМЕН «РАЗНОЧИНЦЕВ» КАК ПРЕДМЕТ СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

А. М. Феофанов

В статье на основе опубликованных источников и архивных данных (исповедные ведомости, формулярные списки) анализируется понятие «разночинцы» как особой группы, по происхождению связанной с духовенством. «Разночинцы» представляют собой феномен языка и общественного сознания. Понимание разночинцев как образованных простолюдинов («радикальные интеллигенты недворянского происхождения») восходит к Герцену и авторитетом Ленина канонизировано в советской историографии, при этом делался упор на оппозиционность правительству, не-дворянскость, революционный демократизм. В современной историографии разночинцы рассматриваются как социальная группа, находящаяся на стыке основных сословий (дворянства, духовенства, горожан и крестьян). Разночинцы — прежде всего чужаки, маргиналы. В источниках мы видим гораздо более пеструю картину. Самое первое упоминание разночинцев в законодательстве (1701 г.) определяло их методом исключения как лиц, которые не находились под властью церковного ведомства. В исповедных ведомостях к разночинцам могли относить дворян, а также дворовых, крестьян (не вошедших в другие категории сельского населения), ремесленных учеников, купцов. Разночинцы в учебных заведениях определялись по противопоставлению к другой группе учащихся. Для светских (Московский университет) эта группа — дворяне. Для делопроизводства духовных учебных заведений (Киево-Могилянская, Славяно-греко-латинская академии) было характерно противопоставление разночинцев выходцам из духовного сословия, в число же «разночинцев» попадали и дворяне. В результате автор приходит к выводу, что разночинцев нельзя считать неким конкретным социальным слоем. В зависимости от ситуации, места и времени это название присваивалось самым разным категориям населения, и объединяет эти категории лишь одна общая черта — противопоставление другим группам, будь то дворяне, купцы или духовенство.

История духовного сословия привлекает внимание современных исследователей1. Однако остаются вопросы, не получившие полного освещения в научной литературе. Особенно это касается проблемы определения границ духовного сословия, а также его социальной мобильности. В настоящей статье будет крити-

1 Мангилева А. В. Современная историография истории духовного сословия в России XIX — начала ХХ в. // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2013. № 1. С. 134—149.

чески рассмотрена проблема «разночинцев» как особой группы, по происхождению связанной с духовенством.

Роль духовного сословия в формировании разночинной интеллигенции неоднократно отмечалась в трудах исследователей2. «Разночинцы интеллектуальной элиты 60-х годов, — отмечает Т. И. Печерская, — как и многие их менее знаменитые последователи, поставлялись другими сословиями, в частности, особенно щедро сословием духовенства. Это обстоятельство позволило Герцену назвать шестидесятников демократического круга журналистики поколением семинаристов. Чернышевский, Добролюбов, М. А. Антонович, Н. Помяловский, Г. З. Елисеев, Г. Е. Благосветлов и многие, многие другие общественные и литературные деятели 60-х годов вели свое происхождение оттуда»3.

Понимание разночинцев как образованных простолюдинов («радикальные интеллигенты недворянского происхождения») идет от Герцена и Огарева через народников (Михайловский), Плеханова и Ленина и закреплено в Словаре братьев Гранат. Элис Виртшафтер метко заметила, что во второй половине XIX в., когда после отмены крепостного права сам термин исчезает из правовых документов, «понятие «разночинцы» скорее относилось к истории и мифологии радикальной интеллигенции, а также революционного движения»4.

В современной историографии (Э. Виртшафтер) разночинцы рассматриваются как социальная группа, находящаяся на стыке основных сословий (дворянства, духовенства, горожан и крестьян) или частично перекрывающая их; они, как правило, остаются «чужаками», не представляя какую-то определенную группу или общину. Э. Виртшафтер считает, что границы такой социальной категории, как разночинцы, «необычайно подвижны, и при конкретном использовании этот термин мог быть отнесен практически к любой группе общества, включая дворянство, горожан и крестьянство»6. «Разночинцы» являют собой

2 Ершова Н. А. Приходское духовенство и формирование разночинной интеллигенции в XVIII в. // Проблемы истории высшей школы: Межвузовский сборник. Сыктывкар, 1997. С. 17—25; Феофанов А. М. Учащиеся из духовного сословия в Московском университете. 1755— 1825 годы // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2007. Вып. 3 (24). С. 42-53.

3 Печерская Т. И. Разночинцы шестидесятых годов XIX века. Феномен самосознания в аспекте филологической герменевтики. Новосибирск, 1999. С. 11.

6 Виртшафтер. Указ. соч. С. 12.

феномен языка и общественного сознания. Самое важное наблюдение Вирт-шафтер — это определение разночинцев как «чужаков».

Такое определение достаточно размыто, но иного быть и не может, учитывая «апофатический» подход, лежащий в основе выделения разночинцев как некоей страты. «У этой социальной группы нет единого, общепринятого определения», замечает Виртшафтер7. Не добавляют ясности и ее слова о том, что «разночинцы могли передавать или не передавать свой статус по наследству, платить или не платить подати, проживать в городе или на селе, быть формальной или неформальной группой», и что, по ее же замечанию, различные определения разночинцев являются взаимоисключающими8.

Самое первое правовое упоминание разночинцев в указе 1701 г. о юридическом судопроизводстве, связанном с церковными чинами, определяло их методом исключения как лиц, которые не находились под властью церковного ведомства (Патриаршего духовного приказа).

В исповедных ведомостях к разночинцам могли относить «дворянских жен» с детьми, а также собственно дворян (помимо разночинцев выделяются категории духовных, военных, приказных, «поселян», дворовых, посадских). Иногда к разночинцам относили дворовых, крестьян (не вошедших в другие категории сельского населения), ремесленных учеников, купцов. Так, в исповедной ведомости села Бакшева Переславль-Залесского уезда (церковь вмч. Дмитрия) за 1754 г. в графе «разночинцы» числятся две «дворянских жены», а в селе Долма-тово (церковь Благовещения) к разночинцам отнесены только дворяне (всего в этой ведомости четыре графы: духовные, «поселяне», дворовые, разночинцы)9.

В московской исповедной ведомости Замоскворецкого сорока 1754 г. в графе «разночинцы» упоминаются «дворцовой оброчной крестьянин», «князя Ивана Юрьевича Трубецкого человек», Большого суконного двора ученик, 3-й гильдии купец, Троице-Сергиева монастыря крестьянин, шелковой фабрики ученик10. Очевидно, эти люди, принадлежащие к податному сельскому населению, отличались от местных «поселян» только тем, что были чужими для данного прихода, а не тем, что занимали какое-то особое сословное положение в глазах государства. К разночинцам также были отнесены монетчики, суконщики, скорняки и дворянин Григорий Акинфиевич Демидов (известный меценат)11.

В переписи числа душ 1756 г. Псковской губернии к разночинцам отнесены священники, дьячок и пономарь, владевшие по 1—2 души (и это душевладение отличается от монастырских вотчин)12.

Разночинцы в учебных заведениях (Славяно-греко-латинская академия, Киево-Могилянская академия, Московский университет) определяются по

7 Виртшафтер. Указ. соч. С. 13.

8 Там же. С. 27.

9 Государственный архив Владимирской обл. Ф. 556. Оп. 107. Д. 5. Л. 45 об., 76 об.

10 ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 747. Д. 205. Л. 237 об.

11 Там же. Л. 258.

12 Васильев И. И. Сведения о числе ревизских душ Псковской губернии, числящихся за разными сословиями и учреждениями по переписи 1756 года // Сборник трудов членов Псковского археологического общества за 1896 год. Псков, 1897. С. 42.

противопоставлению к другой группе учащихся (из дворян или духовного сословия).

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Когда по указу Ее Императорского Величества от 12 июля 1738 г. требовалось из учеников Славяно-греко-латинской академии «молодых двух человек отослать для высылки в Санкт-Петербург во обретающуюся в Москве Кантору иностранных дел», то префект академии Кирилл Флоринский в декабре 1738 г. донес, что «два человека учеников охотно желающих выбрались», но это как раз были сын священника Иван Патрекеев и Николай Смирнов, сын церковнослужителя. «Искусных» в латинском языке разночинцев не было (т. е. дети священно- и церковнослужителей не относились к этой категории)13. Здесь мы видим противопоставление разночинцев выходцам из духовенства.

Еще один пример: 20 марта 1739 г. указом Ее Императорского Величества от «для обучения мансурскаго языка из обретающихся в Московской академии охотно желающих учеников, а имянно школы пиитики поповича Ивана Патре-кеева да церковникова сына Николая Смирнова в Кантору Иностранной коллегии отослать немедленно». Тогда в Московском синодальном правлении еще раз справились, «кроме школы пиитики поповича Ивана Патрекеева да церковникова сына Николая Смирнова, другая в той академии из разночинцовых детей отчасти в латинском языке обучения имеются ли и кто имяны и которых школ». На что Флоринский ответил, что «из разно-чинцовых детей отчасти в латинском языке обучения имеются» подьяческой сын Алексей Леонтьев и купеческий сын Андрей Канаев»14. Итак, наблюдаем такую же картину, как и в 1738 г.: если не являешься сыном лица духовного сословия, попадаешь в категорию разночинцев. В указе 1756 г., разрешавшем семинаристам поступать в Медико-хирургическую академию, разночинцы также отличались от священно- и церковнослужительских детей15.

Студент А. Л. Лятошевич в ведомости Московского университета за 1764 г. обозначен как бывший ученик Киевской академии школы риторики «из разночинцев»16. А в формулярном списке 1775 г. его происхождение обозначено уже как «из малороссийского шляхетства»17. В формулярном списке 1824 г. профессора Московского университета М. Г. Гаврилова указано, что он «из малороссийских разночинцев»18, хотя известно, что он был сыном сотника (каковое звание приравнено было указом 1798 г. к чину поручика), то есть был выходцем из казацкой старшины.

13 См.: РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1. 1738 г. Д. 246. Л. 1-3.

14 См.: Там же. Л. 6. А. Л. Леонтьев (1716-1786) — известный китаевед (см.: Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2. СПб., 1999).

15 ПСЗ-! Т. 14. № 10521.

16 РГАДА. Ф. 17. Оп. 1. Д. 41.

17 РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Д. 137. Л. 39 об.

18 ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 486. Д. 63. Л. 70 об.

В 1773 г. из Киево-Могилянской академии был уволен (заявил желание поступить в Санкт-Петербургский госпиталь) Никита Дрозд-Бонячевский, который с точки зрения академии был разночинцем (т. е. не сыном священника)19. В его более позднем послужном списке (1801 г.) он уже обозначил свой предписанный статус как «из дворян малороссийских»20.

Для делопроизводства духовных учебных заведений, как мы видим, было характерно противопоставление разночинцев выходцам из духовного сословия, в число же «разночинцев» попадали и дворяне.

Итак, необходимо значительно скорректировать устоявшиеся представления о разночинцах. Разночинцев, особенно встречая данный термин в документах XVIII в., нельзя считать неким конкретным социальным слоем. В зависимости от ситуации, места и времени это название присваивалось самым разным категориям населения, и объединяет эти категории лишь одна черта — противопоставление другим группам, будь то дворяне, купцы или духовенство.

В позитивистском поиске, добывая конкретную информацию из источника, не следует забывать и о «языковых играх», отразившихся в документе. Разночинцы с этой точки зрения представляются социальным конструктом, смысловое наполнение которого менялось на протяжении всего синодального (имперского) периода, став во второй половине XIX в. обозначением целого слоя образованных людей незнатного происхождения (перестав одновременно быть категорией официальной документации), а также основой для личной самоидентификации. Впрочем, термин «разночинцы» сохранил свою многозначность, но уже иного рода. Исчезнув из делопроизводственных бумаг, которым присуща хотя бы некая формальная систематизация, именование себя или другого человека «разночинцем» стало во многом делом вкуса, неуловимого мироощущения и ощущения себя в мире. Впоследствии, уже к началу XX в., этот термин постепенно исчезает, будучи вытеснен столь же многозначным словом «интеллигенция».

Ключевые слова: духовное сословие, разночинцы, социальный слой, социальная мобильность.

19 Акты и документы, относящиеся к истории Киевской академии: Отд. II. Киев, 1907. Т. 4. С. 302.

20 АВПРИ. Ф. 159. Оп. 464. Д. 420. См. также его формулярный список 1790 года: РГИА. Ф. 1349. Оп. 6. Д. 421.

The clergy and social mobility:

THE PHENOMENON OF «RAZNOCHINTSY» AS THE SUBJECT OF SOCIAL STUDIES

A. Feofanov

Keywords: the clergy, raznochintsy, social class, social mobility.

Список литературы

1. Акты и документы, относящиеся к истории Киевской академии: Отд. II. Киев, 1907. Т. 4.

2. Васильев И. И. Сведения о числе ревизских душ Псковской губернии, числящихся за разными сословиями и учреждениями по переписи 1756 года // Сб. трудов членов Псковского археологического общества за 1896 год. Псков, 1897.

3. Виртшафтер Э. К. Социальные структуры. Разночинцы в Российской империи. М., 2002.

4. Вульфсон Г. Н. Разночинно-демократическое движение в Поволжье и на Урале в годы первой революционной ситуации. Казань, 1974.

5. Ершова Н. А. Приходское духовенство и формирование разночинной интеллигенции в XVIII в. // Проблемы истории высшей школы: Межвузовский сборник. Сыктывкар, 1997. С. 17-25.

6. Живов В. М. Маргинальная культура в России и рождение интеллигенции // Новое литературное обозрение. 1999. № 37. С. 50-55.

7. Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971.

8. Мангилева А. В. Современная историография истории духовного сословия в России XIX — начала ХХ в. // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2013. № 1. С. 134-149.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

9. Печерская Т. И. Разночинцы шестидесятых годов XIX века. Феномен самосознания в аспекте филологической герменевтики. Новосибирск, 1999.

10. Сидорова И. Б. Положение разночинцев в русском обществе. Канд. дис. Казань, 1982.

12. Штранге М. М. Демократическая интеллигенция в России в XVIII в. М., 1965.

Текстология.руЛитератураЛитература РоссииЛитература второй половины XIX в.: расцвет реализмаЛитературно-общественное движение 60-70-х годов XIX века

Русская классическая литература второй половины прошлого века развивалась в условиях становления буржуазно-капиталистической формации, в обстановке «перевала русской истории». Россия превращалась в буржуазную монархию. «У нас теперь все это переворотилось и только укладывается», — этими меткими словами Константина Левина из романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» В. И. Ленин охарактеризовал переходную эпоху в жизни России.

То, что «переворотилось», — старый феодальный порядок — бесповоротно рушилось у всех на глазах. То, что укладывалось, — новый буржуазно-капиталистический строй — в свою очередь уже было чревато новыми и еще более острыми противоречиями. Эту принципиально важную полосу в истории России В. И. Ленин в статье «Л. Н. Толстой» назвал «эпохой подготовки революции». Она «лежит между двумя поворотными пунктами» русской истории, «между 1861 и 1905 годами». За это время русская литература прошла большой и плодотворный путь, заняв ведущее место среди литератур мира.

В настоящем томе рассматриваются основные явления литературно-общественного движения 60—70-х гг., истоки которого восходят ко второй половине 50-х гг., когда в стране начала складываться первая революционная ситуация. Завершается обзор 1879—1881 гг., периодом возникновения новой революционной ситуации.

Для понимания идейной борьбы и литературно-общественного движения пореформенных десятилетий важно учитывать национальное своеобразие развития российского капитализма. Феодально-крепостной строй в России ломался не революционнымспособом, а на прусский образец, путем половинчатых реформ, проводимых сверху, руками царских администраторов и крепостников-помещиков.

Такая ломка расчищала путь не крестьянскому, фермерскому, а помещичьему капитализму. Он сросся с самодержавием, с институтами старины, с полуфеодальными пережитками в экономике и в общественно-политическом, административном строе. Русские классики этого времени — Толстой и Успенский, Щедрин и Мамин-Сибиряк, Островский и Некрасов, писатели-демократы 60-х гг. и писатели народнического направления — уловили особенности русской социально-экономической действительности, уродливое переплетение в ней седой российской старины и новой европейской цивилизации.

Они воспроизвели в своих произведениях потрясающе правдивую картину глубоко противоречивых социально-экономических отношений и дали им такое толкование, которое объективно подтверждало неизбежность общенародного взрыва.

История России второй половины XIX в. началась очень бурно. Неудачная Крымская война 1853—1856 гг. обнажила гнилость и бессилие самодержавно-крепостнического строя, обострила до предела его кризис, всколыхнула народные массы и всю прогрессивную общественность. В 1859—1861 гг. сложилась первая революционная ситуация.

Царизм, как говорил Энгельс, «скомпрометировал Россию перед всем миром, а вместе с тем и самого себя — перед Россией. Наступило небывалое отрезвление». «Светлая полоса» — так назвали некоторые современники период 1856—1862 гг. Страна стояла перед реальной возможностью демократической революции. Даже самый трезвый и осторожный политик, каким, например, являлся Чернышевский, имел основания с уверенностью и надеждой говорить об этой возможности. Для нас «страшен Емелька Пугачев» — предостерегал М. Погодин в своих «Политических письмах».

Основные слагаемые первой революционной ситуации, установленные и охарактеризованные В. И. Лениным в статье «Гонители земства и Аннибалы либерализма», дают представление о глубине и размахе возникшего революционного кризиса, охватившего самые разнообразные пласты жизни — крестьянские массы, офицерские круги, студенчество, передовых профессоров, разночинную интеллигенцию, либеральную оппозицию, участников польского национально-освободительного движения и т. д. При этом В. И. Ленин учитывает подъем демократического движения в Европе.

В этих условиях окончательно самоопределяются и решительно размежевываются, вступая в острую борьбу, две возникшие еще в 40-е гг. основные исторические силы общественного и литературного развития — лагерь революционной демократиии лагерь буржуазно-помещичьего либерализма.

«Либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители двух исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы за новую Россию». Русская революционно-социалистическая демократия в предреформенные годы подняла знамя борьбы за освобождение народа, преобразование всего общественно-политического механизма русской жизни.

Выдающаяся роль в этой борьбе принадлежала А. И. Герцену и Н. П. Огареву. В 1853 г. Герцен создал в Лондоне «Вольную русскую типографию». С 1 июля 1857 г. лондонские эмигранты приступили к изданию знаменитого «Колокола». Этот первенец нелегальной русской печати пользовался огромной популярностью в России и сыграл выдающуюся роль в собирании, воспитании и организации ее революционных сил.

Он «поднял знамя революции», «встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание было нарушено». Герцен, безбоязненно вставший в 60-е гг. на сторону революционной демократии против либерализма, мечтал о торжестве «социализма» в России, который он видел в освобождении крестьян с землей, в развитии общинного землевладения и в торжестве крестьянской идеи «права на землю».

В самой России накануне 1861 г. развернулась на страницах журнала «Современник» могучая проповедь «мужицких демократов» Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, идейных вдохновителей и руководителей революционно-демократического лагеря. «Призыв к революции» — так определил Добролюбов в «Дневнике» за 1859 г. смысл своей деятельности. Ожидание близкой революции, неодолимая жажда ее владели и Чернышевским, о чем он рассказал в своих дневниковых записях. Начался буржуазно-демократический, или разночинский, период в истории русского революционно-освободительного движения и общественной мысли.

На смену революционерам из дворян, далеких от трудового народа, пришли революционеры-разночинцы во главе с Чернышевским и Добролюбовым. Разночинцы, ставшие массовыми участниками литературно-общественного движения, были кровно связаны с народными низами, они обращались к народу и шли в народ. «Наша опора — <…> несчетные массы…» — таков голос разночинцев, прозвучавший в статье «Ответ Великорусу».

Чернышевский и Добролюбов на страницах вдохновляемого ими некрасовского «Современника» говорили от лица общедемократического движения, прежде всего от имени бесправных крестьянских масс и разночинной интеллигенции. Чернышевский в своих вынужденно минимальных требованиях настаивал на передаче крестьянам всей земли, которой они в то время владели,и отвергал сохранение обязательного труда как принудительного способа уплаты выкупа.

Чернышевский, теоретик крестьянского утопического социализма, создавая программу-максимум, говорил о передаче всей земли крестьянству, он «мечтал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину». Либералы же, типичным представителем которых следует назвать К. Д. Кавелина, стояли на почве признания политической власти помещиков, они ждали «освобождения» крестьян сверху и ратовали за сохранение монархии, помещичьего землевладения.

Так определились две линии в решении аграрно-крестьянского вопроса, этого коренного вопроса всей эпохи подготовки революции. Был он и в центре внимания русских революционеров и социалистов-утопистов 60—70-х гг., русской передовой литературы и журналистики, общественной мысли.

Революционная ситуация достигла наивысшего накала в 1861 г., в момент проведения крестьянской реформы в жизнь. Царский манифест 19 февраля 1861 г. отменил крепостное право. Но эта «великая» реформа, писал В. И. Ленин, — «первое массовое насилие над крестьянством в интересах рождающегося капитализма в земледелии».

В. И. Ленин назвал ее «помещичьей «чисткой земель» для капитализма». Она оказалась ограблением и обманом народа. Вопрос о земле, следовательно, не был решен в 1861 г. в интересах многомиллионного крестьянства, что и явилось одной из основных причин революции 1905—1907 гг.

Период 1861—1863 гг. отмечен многочисленными крестьянскими волнениями, которых было особенно много в первые месяцы после торжественного объявления манифеста. Известны среди них и очень крупные выступления крестьян — Кандеевское восстание (в Пензенской и отчасти Тамбовской губерниях) и восстание в селе Бездна (Казанская губерния). Последнее закончилось массовым расстрелом крестьян. Событие это всколыхнуло всю демократическую Россию, вызвало гневный отклик Герцена (статья в «Колоколе»: «Ископаемый епископ, допотопное правительство и обманутый народ»).

На панихиде, устроенной казанскими студентами по убитым в Бездне крестьянам, выступил с горячей речью профессор истории А. П. Щапов, заявивший о том, что русский народ разбудил интеллигенцию, рассеял ее сомнения и на деле доказал свою способность к политической борьбе. Жертвы Бездны, говорил Щапов, зовут народ к восстанию и свободе. Свою речь профессор закончил возгласом в честь демократической конституции.

В движении демократической интеллигенции также в 1861 г. наблюдался подъем. Представителям «молодой России» был ясенантинародный, кабальный характер крестьянской реформы, которую Чернышевский назвал «мерзостью».

«Колокол» проявил на первых порах некоторые либеральные колебания в оценках крестьянской реформы, но они были быстро изжиты. На его страницах появилась серия статей Н. П. Огарева с характерным названием «Разбор нового крепостного права, обнародованного 19 февраля 1861 года в Положениях о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Их автор прямо заявил, что крепостное право в действительности не отменено, народ обманут царем.

На повестку дня встал вопрос о непосредственном обращении к народу с агитационными документами, разъясняющими его положение и задачи. Так появились первые русские революционные прокламации («Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», «Русским солдатам от их доброжелателей поклон», «К молодому поколению»), явившиеся, как отметил В. И. Ленин, существенным признаком сложившегося революционного положения в стране.

К революционно-агитационной литературе 60-х гг. относятся и листки «Великорусс». Здесь подробно изложена демократическая программа решения аграрного вопроса и преобразования государственного устройства. «Великорусс» указывал на необходимость крепкой организации и дисциплины борцов с самодержавием, рекомендовал создание конспиративных революционных комитетов, предсказывал неизбежность всеобщего народного восстания в 1863 г.

Однако революционная ситуация 1859—1861 гг. не развернулась в антифеодальную демократическую революцию. Главная причина этого заключалась в особенностях крестьянского движения того времени. «В России в 1861 году, — писал В. И. Ленин, — народ, сотни лет бывший в рабстве у помещиков, не в состоянии был подняться на широкую, открытую, сознательную борьбу за свободу.

Крестьянские восстания того времени остались одинокими, раздробленными, стихийными «бунтами», и их легко подавляли».16 Движение разночинцев-революционеров в этих условиях не могло быть поддержано народом. Но от этого не померкло исключительное значение их борьбы. В статье «»Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция» В. И. Ленин говорит: «Революционеры 61-го года остались одиночками и потерпели, по-видимому, полное поражение.

На деле именно они были великими деятелями той эпохи, и, чем дальше мы отходим от нее, тем яснее нам их величие, тем очевиднее мизерность, убожество тогдашних либеральных реформистов».

Самодержавие, мобилизовав свои силы, сумело овладеть положением, приступив сразу же после объявления «воли» к планомерному осуществлению жесткой реакционной внутренней политики. Третье отделение составило в 1862 г. записку «О чрезвычайных мерах» и с одобрения императора начало поход против активных деятелей освободительного движения.

Расправившись с крестьянскими бунтами, реакция обрушилась на передовую интеллигенцию, на университеты и прогрессивную журналистику. 25 апреля 1861 г. в Петербурге прошла первая уличная студенческая демонстрация, 12 октября войска и полиция напали на толпу студентов, собравшихся около университета. Правительство закрыло Петербургский и Казанский университеты.

Передовые деятели того времени хорошо понимали связь студенческого оппозиционного движения 1861 г. с возбуждением крестьянских масс. Руководители «Современника» поддерживали контакты с вожаками студенчества. В статье «Исполин просыпается!», опубликованной в «Колоколе», Герцен призывал студенческую молодежь связать свою борьбу с делом народа.

В июле 1862 г. прокатилась волна арестов. 7 июля был арестован Чернышевский. Либерал Кавелин с удовлетворением оправдал необходимость расправы правительства с революционерами. В числе арестованных оказались Д. Писарев, Н. Серно-Соловьевич, М. Михайлов и др. Власти приостановили на восемь месяцев издание «Современника» и «Русского слова», закрыли воскресные школы, литературный шахматный клуб, в котором встречались Чернышевский, Помяловский, Курочкин, Шелгунов и другие литераторы-демократы.

В обстановке разгула реакции возникло тайное революционное общество «Земля и воля». Во главе общества стоял «Русский центральный народный комитет», в состав которого входили А. А. Слепцов, Н. Н. Обручев, поэт В. С. Курочкин, Г. Е. Благосветлов (редактор и издатель журнала «Русское слово»), Н. Утин. Землевольцев 60-х гг. вдохновляли идеи Чернышевского и лондонской русской эмиграции.

При «Колоколе» был создан Главный совет «Земли и воли» и организован сбор средств в пользу общества. Оно выпустило в 1863 г. два номера листка «Свобода» и готовилось к изданию собственного журнала, для которого было написано программное обращение «От русского народного комитета». В нем речь шла об оппозиционных силах в России, об опыте борьбы в зарубежных странах, о необходимости создания единой революционной организации.

Идеологи «Земли и воли» были убеждены в неизбежности всероссийского крестьянского восстания и стремились объединить все революционные силы в стране, внутренне сплотить их и направить на достижение единой цели. Тайное общество вело большую и разнообразную революционную работу как в Петербурге и Москве, так и в провинциальных городах, посылая туда своих членов для пропаганды и привлечения новых оппозиционных сил, выпустило несколько прокламаций.

«Земля и воля» фактически представляла собою первую революционную партию, созданную для руководства крестьянским восстанием в России. К ноябрю 1862 г. завершается процессформирования этой своего рода партии, разработка ее теоретических и организационных основ, определяется стратегия и тактика крестьянской революции. Во всей этой многогранной деятельности «Земли и воли» активное участие принимал Чернышевский, с лета 1861 г. и до своего ареста в 1862 г.

Роман «Что делать?» Чернышевский писал с декабря 1862 г. по апрель 1863 г. Хотя он не во всем принимал и одобрял деятельность «Земли и воли» и «Что делать?» не является буквальным воспроизведением борьбы «землевольцев» в 60-е гг., однако в книге Чернышевского — подлинном учебнике революционной борьбы — несомненно был учтен идейный и организационный опыт «Земли и воли» и получило отражение возникшее на его основе собственное представление Чернышевского о принципах и методах организации революционной партии, о структуре русского освободительного движения.

Причем выражено это было в «Что делать?» через систему образов и композиционное построение книги, что придавало ей особую идейную и эстетическую действенность. Для русских революционеров нескольких поколений роман стал программным, вдохновляющим произведением. Гражданская казнь Чернышевского (19 мая 1864 г.) превратилась во внушительную демонстрацию — на Мытнинской площади собралось до 3 тысяч человек.

В 1863—1866 гг. в Москве действовал подпольный кружок Н. А. Ишутина, а в Петербурге — связанная с ишутинцами группа И. А. Худякова. Ишутинцы подчеркивали свою приверженность идеям Чернышевского, считая, что Писарев и его сторонники в своей пропаганде «мыслящих реалистов», естественных наук значительно отошли от того, как вождь революционных демократов понимал служение народу.

В идеях ишутинцев обнаружились и новые тенденции, характерные именно для периода снижения демократического подъема. Ишутин считал, что для уничтожения самодержавного режима и для возбуждения революционной энергии в массах необходимо прибегнуть к систематическому террору, к цареубийствам, что и откроет путь к социальной революции. Большинство ишутинцев возражало против немедленного перехода к террору, но один из них, Д. В. Каракозов, не считаясь с мнением большинства, решил осуществить террористический акт против Александра II.

Он выехал в Петербург и 4 апреля 1866 г. неудачно стрелял в царя. Это событие явилось толчком к безудержному разгулу реакционных сил. Каракозов был повешен. Издание «Современника» и «Русского слова» окончательно запрещено, студенческие организации разогнаны. Но революционное подполье существовало и после каракозовского выстрела.

Действовало так называемое петербургское «Рублевое общество»во главе с Ф. Волховским и Г. Лопатиным, ставившее задачу практического сближения интеллигенции с народом. Кружок был ликвидирован властями в феврале 1868 г. Известна также деятельность другого подпольного кружка, получившего название «Сморгонской академии». Подобно ишутинцам, участники названной организации обсуждали вопрос о цареубийстве.

В конце десятилетия возникли признаки нового оживления демократического движения. Голод 1867—1868 гг. вызвал обострение недовольства среди крестьян, оказал влияние на настроения передовой интеллигенции. В марте 1869 г. вспыхнули беспорядки в высших учебных заведениях Петербурга. Стали возникать тайные кружки. Со студенческим движением связана и начавшаяся деятельность С. Г. Нечаева, который, стремясь расширить рамки движения, безуспешно пытался установить тесные связи с рабочими тульского оружейного завода.

Таким образом, хотя в 1861—1864 гг. революционно-демократическое движение и было подавлено, однако продолжали со все возрастающей силой действовать причины, подготавливавшие революцию. Социальные силы общедемократического движения составили живой источник передовой русской мысли, они питали прогрессивную художественную литературу, критику и журналистику.

В центре внимания продолжал оставаться вопрос аграрно-крестьянский, нарастала борьба с крепостническими пережитками. Но эта борьба теперь слилась с обличением отвратительных сторон развивающегося в России капитализма и с изображением положительного героя эпохи — передового интеллигента, разночинца-демократа, революционера и социалиста.

История русской литературы: в 4 томах / Под редакцией Н.И. Пруцкова и других — Л., 1980-1983 гг.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *