Религиозный фактор в истории России

Шмидт В.В.: Уважаемый Сергей Русланович, благодарю за эту возможность обменяться мнениями по актуальным проблемам и поговорить о роли религии, религиозном факторе – какие из вызовов окажутся для нас, российского и европейского обществ и в целом, в мире, базовыми, а какие второстепенными и незначительными, что будет первостепенным для религиозной сферы в жизни общества, а что для религиоведения. Встретившись в Международный день философии в библиотеке РАНХиГС у «философского камня», мы начали разговор – наши диалоги в основном ориентированы на контекст Всемирной недели гармоничных межрелигиозных отношений и посвящаются актуальным проблемам развития.

Чеджемов С.Р.: Ни в коей мере не претендуя на истину, рискну высказать соображение в отношении того, что в национальных субъектах РФ на юге страны значение и роль религии будет возрастать. И это не столько новация современной внутренней политики, сколько продолжение российской государственной традиции. Российская империя возникла как мультинациональное и мультирелигиозное государство; и более того – будучи по сути дела единым организмом, отделение Церкви, т.е. Православного Христианства, религии от государства и школы от Церкви было узаконено известным декретом совнаркома только в 1918 г – всего-навсего столетие назад… А исторически в условиях Российской империи двери Церкви были открыты для представителей любых народов (это же было свойственно и другим мировым религиям – Исламу, Буддизму) – этот опыт, эту особенность нашей культуры и политической жизни не так просто преодолеть. Созидательный потенциал этих религий, проповедуемые ими ценности, к сожалению, все еще не используется государством, обществом, да и просто человеком в полной мере.

В.Ш.: Научное и культурное поле Российской Федерации в 2017 г. во многом испытывало влияние памятной даты – 100-летия Русских революций, при этом так и оставив без решения, на наш взгляд, главный вопрос «почему общественное сознание отказывается реагировать на вызовы глобального порядка и допускает революционный вариант развития вместо мягкого эволюционного»?

Мы уже более 25 лет живем в новой формационной реальности, но наш уклад жизни, наши установки мало изменились – наша социальность, какими бы при этом не были опыты национально-государственного строительства, при всей ее технологизации и качественном росте, архаизируется – скатывается в воспроизводство, как говорят в основном политологи и культурологи, «совкового гражданина» и вульгарной феодализации… Как Вы полагаете, сегодня, в первой четверти XXI века, мы (культура) имеем более-менее четкое представление о том, в каких условиях, в какой реальности мы находимся и каким понятийно-категориальным аппаратом оперируем, чтобы адекватно понять уровень вызовов? И что это такое национальное общество/государство в его само-ощущении/-идентификации, политико-правовой декларации и каковы его базовые параметры и характеристики?

С.Ч.: Кстати, наша многонациональная Родина – Россия в 2017 г. отметила 1155-летие своей государственности. Мы считаем, что проведя правовой анализ источников, необходимо сделать достоянием широкой общественности то, что Россия никогда не была «тюрьмой» ни для какого народа, а народы Кавказа издавна славились не только героизмом и отвагой, но и мудростью и верностью долгу, почитанием старших и уважением как к институтам и нормам обычного права, так и к государственной власти.

Чтобы адекватно ответить на вызовы современности, исходящие как из внешнего для нашего государства и общества мира – иных государств, их альянсов, так и вызовы (проблемы) внутреннего порядка – технологические, экологические, устаревшей материально-технической базы предприятий промышленности и жилищно-коммунального хозяйства, нужно пристальное внимание уделять состоянию гуманитарной сферы и борьбе с коррупцией.

Необходимо предпринять объективный анализ подлинной истории развития государственно-правовых отношений дореволюционного периода, приведших к событиям 1917 г., а также и последующих – советского и постсоветского периодов, если не хотим повторения.

Необходимо уделить должное внимание важнейшему феномен права – правопослушанию, как результату правовой аккультурации. Это обязательный элемент в деле построения и упрочения основ правового государства и гражданского общества – основа успешного поступательного развития России как великой державы с учетом ее культурно-исторического наследия. Эта проблема имеет и большое образовательное значение, ибо новые поколения российских граждан должны сохранить традиции и духовные ценности своих предков. А это немыслимо без постижения истории и выявления закономерностей – уроков. Выявление и анализ социальных и криминологических особенностей миропонимания и законопонимания позволяют не только дополнить историю Отечества анализом фактов регионального уровня, но и уточнить имеющиеся историографические подходы и, в некоторых случаях, избавиться от идеологических догм и стереотипов.

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, если позволите – частный, уточняющий вопрос: какой урок и/или вывод из истории ХХ в., а может рубежей эпох – века XX и века XXI – для Вас может быть главным и какой второстепенный, второго или третьего порядка?

С.Ч.: Думается, что главный урок, который нам преподнесла история, это констатация того, что Россия до 1917 г. в целом не была «тюрьмой народов», самодержавие – жандармом Европы, а советское государство – империей зла. Исторические факты говорят сами за себя: нерусские народы, войдя в состав России, приобщались к качественно более высокому уровню экономического, политического и культурного развития, что благоприятно воздействовало на их общественно-политическое устройство.

Вхождение в состав Российского государства фактически спасало народы Кавказа от физического истребления – позволило им сохранить свои национальные обычаи и культуру. Да, при этом были и некоторые ограничения в правах по национальной и религиозной принадлежности, но они имели все-таки универсализирующий характер. В целом, мы солидаризируемся со словами выдающегося исследователя Кавказа М.М. Ковалевского, который писал: «К чести нашей политики надо сказать, что в сношениях с народностями, населяющими империю, мы никогда не обнаруживали той готовности ломать установленный у них веками строй, какой отличалась, например, английская политика в Индии… Русскую администрацию менее всего можно винить в непонимании или отрицании чужих религиозных, нравственных и правовых устоев» . Более того, практически это же признавал и певец «бремени белых» Р. Киплинг, подчеркивая то обстоятельство, что миллионы людей в Индии смотрели «на Россию как на великую освободительницу» . Эту же мысль излагал и русский философ Г.П. Федотов: «Россия является империей своеобразной. … Её нерусские владения не отделены от неё морями. Они составляют прямое продолжение её материкового тела, а массив русского населения не отделен резкой чертой от инородческих окраин…» .

Попытаемся сами ответить на вопрос – что это за жандарм Европы, который спасал ее народы от наполеоновских завоеваний и турецкого ига. Разве империя зла могла спасти мир от фашистского порабощения?

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, а если мы попытаемся определиться с характеристиками (качествами) среды своего бытования, включая и средства (институциональные и политико-правовые), какими мы в этой среде оперируем, было бы интересно, какие противоречия, которые, собственно, и являются двигателем основных трансформаций в обществе – его сознании и на институциональном уровне – в его структурах Вы выделяете? Какой Вы видите динамику социально-политических отношений и почему все более и более слышны оценки архаизации российского то ли массового сознания, то ли общества?

С.Ч.: Среда нашего бытования несет отпечаток многих нерешенных проблем – об этом упоминалось выше, в рассуждении на 1-й вопрос, назвав их вызовами или проблемами внутреннего порядка. Мне представляется, что в решении этих проблем без сильного государства, т.е. квалифицированного и эффективного аппарата управления, дело сдвинуть с мертвой точки не удастся…

Основное противоречие сегодняшнего дня и, одновременно, оно же и своеобразная точка роста – это стремление наладить основы гражданской жизни, некоторые моменты которой противоречат мировоззрению некоторой части общества. Речь веду и о так называемых западниках-либералах, пренебрегающих самобытностью российского народа, и о имеющихся в любых государствах, в том числе и нашем, антисоциальных групп населения, в силу объективных причин не понимающих и не желающих понимать диалектической обусловленности прав и обязанностей. К сожалению, отличительной особенностью сегодняшней России, как и в лихие 90-е, все еще остается отсутствие сформированной системы ценностей. В деле анализа развития государственно-правовых отношений на юге России, как впрочем, и в целом, в государстве, необходимо выявить сущность доминирующих сил; эту задачу можно и нужно расширить – и за её пределами.

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, в контексте означенных проблем, какие место и роль можно отвести профессиональным сообществам – объединениям, ассоциациям – какие главные и частные задачи могут стоять перед ними как на уровне страны, так и в региональном разрезе?

С.Ч.: В современной России нет таких мощных общественных движений как при социализме. К примеру, все партии, взятые вместе, не пользуются таким реальным авторитетом как одна КПСС (даже в период до официального ее институирования в качестве ядра политической системы, закрепленной в ст. 6 Конституции СССР 1977 г.). Выдвигают ли они проекты по значимости равные, например, коллективизации, поднятию целины, участию в акциях ГТО, ликбеза и т.д.? – А ведь ныне мир стоит в не менее сложных условиях, определяемых обеспечением новых технологических укладов (об этом много пишут).

Современные политические партии, мягко говоря, слабо инициируют общественно значимые проекты, проводят работу по контролю за деятельностью своих членов, работающих в органах власти, их моральным обликом и т.д.

В.Ш.: Если позволите, хотелось бы затронуть деликатную проблему – поговорить о религиозно-философских, мировоззренческих аспектах нашей жизни – что есть для Вас и в целом «религия», а что «идеология».

Очевидно, что религия в широком смысле – религиозное мировоззрение – это один из уровней мышления (сознания) наряду с мифологическим (эклектичным) и научным (философским, понятийно-категориальным), а о ней, о религии, как о феномене рассуждают как о субстанциональном… Но есть ли на деле то, что лежит в основе религии как феномена (явления) – то, что дает нам право относить ее к духовному бытию, институциализировать без опасения, что не создаем ли мы симулякр, квази-бытие?

С.Ч.: Я бы посмел не полностью согласиться с тем, что религиозное мировоззрение – это один из уровней мышления (сознания) наряду с мифологическим (эклектичным). В сознании атеистов, а их общее число, несмотря на нынешнюю анкетную принадлежность, не так уж мало, религия это и есть главный миф, а в сознании верующих религия – это неотъемлемая часть бытия – собственно бытие.

Угроза квази-бытия всегда сопутствовала человечеству, но религия религии рознь. Общеизвестны заслуги Христианства и Ислама в развитии науки, равно как и в вопросах обучения и воспитания подрастающих поколений, организации благотворительности. Мне кажется, что религия без божественного начала может стать и становится идеологией, а вот говорить и религиозной идеологии не совсем правильно: идеология этимологически близка понятию идол…

В.Ш.: Очевидно, что и такой феномен как вера, на основе которого покоится система, именуемая религией(ями), есть общее свойство/функция высоко развитого биологического вида – человека, без которого или вне которого последний не мог бы иметь ни своего статуса, ни того, что есть его субстанциональное – бытия. Похоже, перед нами открывается не просто конфликт истории(й) – логика и динамика смены формаций и порядков/практик установления форм правопреемственности институтов(ций), выражавших идею(и) и/или являвшихся её носителями, – но и собственно принципа, который полагается в основание модели бытия. Не кажется ли Вам, что как и 100 лет назад, Мир вновь стоит у порога комнаты, где будет не только вестись дискуссия о принципах нового миропорядка, но и состоится более радикальное – открывается принципиально иной мир, о котором Его Святейшество Патриарх Московский Кирилл сказал «…Церковь, искусство, культура, наши писатели, ученые, все те, кто любит Родину, должны сегодня быть вместе, потому что мы входим в критический период развития человеческой цивилизации. Это видно невооруженным глазом, и нужно быть слепым, чтобы не видеть приближения грозных мгновений истории, о которых говорил в книге Откровения апостол и евангелист Иоанн Богослов. О времени том никто не знает (Мф. 24: 36), но приближение или удаление этого времени зависит от нас – от Церкви Божией и от каждого человека. Тот, кто живет по правде, кто борется с грехом, – он на стороне света и правды, он своей жизнью, своим творчеством, особенно если этот человек публичный и способный влиять на других, может затормозить это сползание всего человечества в бездну окончания истории…»

С.Ч.: Человек по своей природе существо биосоциальное – говорят атеисты, творение Божие – верующие люди. Выбор ответа – дело каждого. В годы атеистического лихолетья часто любили вспоминать пословицу – «без Бога шире дорога». Но куда ведет человечество эта дорога? – Не тот ли это путь, который вымощен благими пожеланиями? И на этот вопрос ответ оставлен каждому, так же как и право выбора.

В.Ш.: Как Вы полагаете, почему Российское Государство, довольно щепетильно относясь к регулированию и регламентированию всех и всяких отношений в каждой из сфер жизнедеятельности, за 25 лет новейшей истории имеет лишь один ФЗ «О свободе совести и религиозных объединениях» – можно даже сказать, что категорически отказывается иметь государственную политику в сфере религиозных (общественно-религиозных, государственно-религиозных, межрелигиозных) отношений. И, если возможно, как бы Вы определили ситуацию в религиозной сфере, в частности, в системе государственно-религиозных отношений в стране и/или регионе в целом?­

С.Ч.: Эта политика определена соответствующей статьей Конституции, но в ее преамбуле говорится, что принятие Конституции обусловлено задачей почитания наших предков, передавших нам любовь и уважение к Отчизне. История неоспоримо свидетельствует о том, что все общественно значимые, судьбоносные мероприятия в нашем государстве, даже в годы атеистического диктата, связаны с верой в Бога. Вспомним слова И.В. Сталина, сказанные 7 ноября 1941 г. с трибуны мавзолея В.И. Ленина… – ведь это была апелляция к определенному коду православной души: обращение «братья и сестры», упоминание имен православных святых – защитников Отечества, например, Александра Невского…

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, если позволите, небольшое уточнение. Первое: как Вы полагаете, любая ли деятельность человека представляет собой творческий акт, если учесть, что как субъект, так и объект отношений после взаимодействия становятся хоть на немного, но все же иными, чем были до него. Можем ли мы считать себя творцами жизни – что для этого нужно, каким должен быть человек? И второе: на чем покоится различение и в чем смысл идентификации(й)?

С.Ч.: Мне кажется, что человек только в творчестве становится личностью; вне ее он – индивид, самость, по Н.А. Бердяеву. Творчество не может быть односторонним процессом: в нем есть ведомые и ведущие, но все они – субъекты творческого процесса. Выявление различий и идентификации – процессы дихотомные, и смысл их можно постичь только в двуединстве.

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, в завершение нашего разговора все же хотелось бы заглянуть в будущее. На Ваш взгляд, как и чем оно будет определяться – каким в нем будет человек – какие категории и/или понятия, а может просто образы будут задавать основную систему координат?

С.Ч.: Многое зависит от политики федерального центра, мудрости первых лиц и профессиональной компетентности слуг народа. Наметившиеся тенденции ко во внешней, так и внутренней политике обнадеживают – хотелось бы, чтобы мудрые решения, в частности, майские указы не остались невыполненными. Систему координат будет определять новый человек, впитавший в себя лучшие черты российской ментальности как имперского, так и демократического свойства, и сделать это можно только на воспитывающем потенциале истории.

В.Ш.: Уважаемый Сергей Русланович, благодарю Вас за этот разговор. Прошу принять наши благопожелания – крепости, вдохновений, изобилующей красками жизни.

С.Ч.: Взаимно. Не только от себя, но и от своих коллег, как маститых ученых, так и молодых, делающих первые шаги в науке, а также от практикующих педагогов, имеющих возможность слушать Ваши злободневные и порой парадоксальные суждения как в рамках работы конференции «Духовно-нравственный опыт народа и православная педагогическая культура как основа воспитательного идеала», так и семинара «Маркеры религиозной веры и проблемы идентификации». Мы очень надеемся на дальнейшее сотрудничество с Вами.

У осетин есть поверие: если на прощание пожать руку дорогому гостю, то очень долго с ним не увидишься. Так вот, уважаемый Вильям Владимирович, помните, что в Осетии-Алании всегда рады пожать Вашу руку во время встречи, ну, а на прощание никто с Вами за руку прощаться не дерзнет…

Религиозная сфера занимает видное место в жизни человечества. Она присуща всем народам (расам, этносам). Всюду, где живут люди, есть вера — в бога, идола, духа. Многие земные объекты превращены в предметы поклонения, несут религиозную символику. Изучение этих явлений, религиозно-культурных традиций имеет не только сугубо познавательный, мировоззренческий, но и практический смысл. Специфика распространения, значительная дифференциация религиозной деятельности или деятельности конфессий (от лат. confessio — признание, исповедание, т.е. вероисповедание) отражаются на жизнедеятельности людей, определяют их образ жизни в пространственно-временном измерении. Однако регионализация религиозного пространства (особенно христианского) весьма нелегкое дело из-за чересполосно-дисперсного характера как распространения культовых объектов, так и местожительства последователей отдельных конфессий. Следует учитывать и тот факт, что статистическая база но числу приверженцев некоторых религий не отличается надежностью.

Формирование религиозного пространства

Под религиозным пространством понимается территория, представленная как носителями определенных конфессий и культовыми сооружениями, так и системой религиозных обрядов и отношений между приверженцами этих религий. Кодифицированные религии (т.е. религии, вероучение которых зафиксировано в особых документах — священных текстах и книгах), как правило, имеют оформившиеся организационные структуры. Они не находятся в стороне от органов власти, а взаимодействуют с ними. Более того, религиозные структуры связаны с просветительской и образовательной деятельностью, выполняя, таким образом, конструктивные функции в общественной жизни.

Религиозная сфера, хотя и связана с другими сферами общественной жизни, относительно самостоятельна в своем функционировании, в своем развитии. Однако это вовсе не означает, что религия не зависит от движений в обществе. Наглядный тому пример — положение религии в СССР («верховенство» атеистов) и в период демократизации общества в 1990-х гг. (проникновение инородных религий в пределы религиозных пространств). Динамичны не только носители религиозного сознания, но и материальные объекты, организации, общественные институты — все то, что прямо или косвенно участвует в воспроизводстве культа.

Носители веры (группы людей), объекты, институты и явления, прямо или косвенно связанные с обслуживанием и воспроизводством религиозной сферы, с религиозной символикой, образуют территориальные сочетания элементов религиозной сферы, или религиозные территориальные системы. Изучение закономерностей функционирования и развития религиозных территориальных систем имеет большое научное и практическое значение. Нс случайно к этому вопросу все чаще обращаются ученые, включая географов.

Отечественные географы определяют религиозную сферу как элемент, или подсистему, культурного ландшафта — геокультурного пространства. С позиций общей концепции географического пространства региональное геокультурное пространство является интегральной природно-общественной геосистемой, в которой взаимодействуют природные и геокультур- ные геосистемы. В числе последних находятся и элементы религиозной сферы — неотъемлемой части большинства развитых культурных ландшафтов. В религиозной сфере выявляются традиционные и инновационные, материальные и духовные слои, прослеживаются вертикальные (иерархические) и горизонтальные (территориальные) связи между ними. Вертикальные связи обусловливают соподчиненность конфессий, а территориальные связи — организацию конфессий по территории, которая обычно коррелирует с сеткой государственного административно-территориального деления.

шей разнородностью и низкой организованностью своего состава.

В силу названных особенностей, а также оторванности виртуального протеста от властных структур, эффективность (достижение конечной цели) виртуального протеста на данный момент невозможна без выхода в реальность.

Примечания

УДК 261.7

религиозный фактор в мировой

А. Г. Шестакова

Саратовский национальный исследовательский государственный университет имени Н. Г Чернышевского E-mail: ashestakova@mail.ru

Вопрос об актуальности религиозного фактора в жизни современного общества то и дело поднимается как в средствах массовой информации, так и в научной периодике. Однако зачастую в массовом сознании и в научном дискурсе религиозный фактор ассоциируется только лишь с исламским терроризмом либо эмиграцией из исламских стран. В то же время христианство оттесняется на второй план. Такой контекст существенно упрощает тему, искажая тем самым картину мира. В настоящей статье анализируется суть этого феномена.

Ключевые слова: христианская демократия, социальная рыночная экономика, символическая политика, постмодерн, «золотой миллиард», современный колониализм.

Religious Factor in World Politics

A. G. shestakova

DOI: 10.18500/1818-9601 -2016-16-1 -101 -105

протеста и демократическая перспектива // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. № 4. С. 9.

4 См., например: Форум «Русские справки». URL: http:// fiks-ru.net/forum/7-32-1 (дата обращения: 03.09.2015).

Согласно исследованию одного из наиболее авторитетных средств массовой информации США, канала FoxNews, обнародованному в декабре 2012 г., на данный момент «люди, не принадлежащие ни к одной религии, составляют третью по численности группу в мире после христиан (2,2 миллиарда человек) и мусульман (1,6 миллиарда человек)»1. Авторы аналитического репортажа размышляют о том, насколько жив еще «дух христианства». Думается, что этот вопрос возник не только вследствие масштабной секуляризации, охватившей западный мир в последние двести лет. Причина в том, что изменился сам мир, в котором современные мировые религии специфическим образом реализуют свою функцию руководства общественно-политическим развитием.

Формирование глобальной экономики по принципу «метрополии — колонии», ставшее причиной появления так называемого «золотого миллиарда», приводит к нарастанию напряжения в отношениях между (условно) развитыми и развивающимися странами. Для примера: в 1989 г. на долю 20% населения Земли, жителей наиболее богатых стран, приходилось 82,7% валового мирового дохода, в то время как на долю 20% беднейшего населения планеты (развивающиеся страны, или так называемый «третий мир») -1,4%. Число голодающих и страдающих от не-

© Шестакова Л. Г., 2016

доедания превысило к концу XX в. 1 млрд чел. В 1990-е гг. от 12 до 18 млн жителей планеты ежегодно умирали от голода2. Поскольку маловероятно, что богатые страны внезапно и добровольно снизят уровень жизни своих граждан, для того чтобы «выровнять» положение со странами «третьего мира», постольку можно утверждать, что в будущем мир ожидает возрастание ожесточения между «метрополиями» и «колониями».

В то же время современные «колонии», как правило, являются странами с преобладанием (в той или иной степени) верующего населения, вследствие чего к суровой необходимости борьбы за выживание прибавляется замешанное на строгих религиозных нормах презрительное отношение к «продавшим душу богачам». Общество развитых стран воспринимается странами «третьего мира» как погрязшее в разврате, аморальное, безнравственное. Это толкает социумы современных «колоний» к консолидации, концентрации на нормах религии, подчас преувеличенной «традиционализации»: в этом видится спасение наций, находящее свое отражение как в сохранении исторических, культурных, этнических традиций, так и в отстаивании государственного суверенитета.

К этому добавляется демографический спад в развитых странах, старение наций «золотого миллиарда», что вызывает необходимость обращения к рабочей силе «молодых» наций «третьего мира». В свою очередь, это создает проблему иммиграции, в том числе нелегальной, в результате которой возникают этнокультурные анклавы внутри развитых стран, выступающие в роли «пятой колонны».

Одновременно общество «золотого миллиарда» идеологически не представляет собой монолита. Духовный кризис, вызванный разочарованием в действительности постмодерна, кардинальной сменой общественно-политических ориентиров, дискредитацией демократии, год от года усугубляется. Страны западной цивилизации скрепляло сначала христианство, затем потребность отпора общему врагу, т. е. коммунизму. На данный момент христианство «ушло в тень» по причине, о которой далее будет сказано, коммунизм схватку за мировую гегемонию (во всяком случае, пока) проиграл. Выдвинуть же сколько-нибудь убедительный альтернативный миф Запад еще не сумел.

Наука закономерно реагирует на эти меняющиеся условия существования мировых религий и соответствующим образом расставляет акценты и в данном предмете. С одной стороны, религии как системы мировоззрения в целом и религиозные объединения в частности признаются на сегодняшний день одним из важнейших субъектов мировой политики, что отражается в некоторых программных документах международных форумов и симпозиумов. В частности, текст «Родосской декларации» гласит: «…религии

способны играть особо важную роль в выделении духовных и гуманистических ценностей, напоминая людям об их ответственности за общее благо человечества и противопоставляя их обществу, пронизанному лишь стремлением к обогащению и потреблению»3. Как отмечают авторы коллективной монографии «Универсальные ценности в мировой и внешней политике», «религии и религиозные структуры рассматриваются в качестве посредника стратегических гражданских инициатив… Подобная установка предполагает признание ведущей роли религиозных организаций в определении реальных политических приоритетов.»4 В последние двадцать лет мы видим, как при обсуждении тех или иных социально-политических прецедентов религиозный фактор напрямую называется causa causarunt. В этих случаях религия как бы выходит на первый план, либо ее умело «выводят из тени», потому что далеко не всегда декларируемый casus belli является действительным. «Разыграть религиозную карту» нередко стараются в целях достижения наибольшего политического эффекта либо в оправдание свои действиям.

Религиозный фактор становился определяющим или объявлялся таковым в большинстве военных конфликтов новейшего времени. В частности, 26-летняя гражданская война в Шри-Ланке, одна из самых затяжных и кровопролитных в истории послевоенного мира, была вызвана противостоянием буддистов-сингалов и индуистов-тамилов5. Причем это как раз тот случай, когда собственно религиозные аргументы используются лишь в качестве лозунгов, в то время как суть самого конфликта состоит в борьбе за ресурсы. Незатухающим является индо-паки-станский конфликт, в основе которого — столкновение интересов мусульманской и индуистской элит. Особенную остроту конфликт приобретает с учетом того факта, что и Индия, и Пакистан являются ядерными державами. Впрочем, некоторые обстоятельства развертывания конфликта позволяют увидеть в нем своеобразное продолжение «холодной войны» — в соответствии со своими стратегическими интересами Россия регулярно снабжает военной техникой Индию, в то время как Пакистан столь же регулярно «дотируется» Соединенными Штатами Америки. Известен до сих пор нерешенный сербо-албанский конфликт, в основе которого, кроме геополитических причин, лежат также и религиозные. Показательно, что М. Олбрайт, по собственному признанию, будучи всю свою жизнь уверенной в том, что религия давно отошла на задний план в мировой политике, на закате своей политической карьеры вынуждена была кардинально поменять свои убеждения: «Мне казался совершенно невероятным тот факт, что в преддверии XXI века католики и протестанты Северной Ирландии никак не могут прийти к миру и согласию, а в Южной Азии буддисты и мусульмане не оставляют по-

пыток расквитаться друг с другом за старые грехи. Хотелось надеяться, что все это — отголоски прошлого, непросвещенного времени, а не признаки грядущих столкновений. Совершенные 11 сентября атаки террористов на Центр международной торговли заставили меня понять, что я, скорее всего, заблуждалась. Как и многим другим специалистам в области внешней политики, мне пришлось пересмотреть некоторые мои взгляды на перспективы мирового развития с учетом тех новых реалий, которые все громче заявляют о себе в последнее время»6.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

С другой стороны, сегодня и наука, и публицистика значительно сузили ракурс рассмотрения религиозного фактора. Для массового сознания все многообразие факторных свойств мировых религий фактически оказалось сведено к исламскому терроризму и исламской эмиграции. Поэтому контекстом большинства материалов, посвященных этой теме, является исламофобия и попытки поиска выхода из тупика — столкновения цивилизаций Востока и Запада. При этом проблемы собственно христианства отходят на задний план как не представляющие актуальности. Однако такое сужение предмета исследования существенно упрощает проблему. В связи с этим представляется чрезвычайно интересным выявить причины, которые привели к формированию искаженной картины мира.

Религия может рассматриваться как ментальная основа, некий генератор стереотипов, повинуясь которым, живет общественное сознание. В этой своей ипостаси религия далеко не всегда, если не сказать — никогда, не воспринимается обществом как источник тех или иных паттернов. Как правило, общество воспринимает стереоти-пизированные формы поведения и анализа окружающей действительности как нечто само собой разумеющееся, объясняя это «правильностью», «разумностью», либо «традицией», «обычаем». Религиозные нормы являются частью морального кодекса современной цивилизации. Ими настолько пронизан ментальный мир человека, что он повинуется им, зачастую даже этого не осознавая. Как писал Э. Дюркгейм, «менее заметно, что она не ограничилась обогащением человеческого ума известным числом идей, а внесла вклад в формирование самого этого ума. Люди в значительной мере обязаны ей не только содержанием своих познаний, но также и формой, в которую эти познания отлиты»7. Именно вследствие этих своих свойств религия была и остается сегодня фактором тех процессов, в которых относительная стабильность морального кодекса цивилизации начинает конфликтовать с высокой подвижностью и нестабильностью прагматических интересов ее развития. Одно из ярких проявлений факторности религии в политической жизни современных развитых обществ состоит в том, что она позволяет динамично развивающимся социально-политическим системам

избегать перекоса в сторону сугубо прагматических интересов и мотиваций развития и тем стабилизирует динамику политического процесса.

В этой связи не выглядит случайностью то, что идея, согласно которой следование религиозным нормам в политике и экономике может вывести государство и общество на качественно новый уровень благосостояния, была выдвинута европейцами после Второй мировой войны. В послевоенном мире политические партии, чьи программы так или иначе опирались на христианский базис (формально или реально), приобрели очень большой вес. Наиболее влиятельными партиями в 1940-1990-е гг., т. е. на протяжении полувека, являлись блок ХДС/ХСС в Германии, Народно-республиканское движение во Франции (самораспустилось в 1967 г., на его базе возникло несколько христианских партий всего политического спектра), Христианско-демокра-тическая партия Италии, Партия национального действия Мексики, Христианско-демократиче-ская партия Чили. В ФРГ и Италии христианско-демократические партии в первое послевоенное двадцатилетие возглавляли правительства. Интересно подчеркнуть, что именно эти страны, для которых последствия Второй мировой войны были наиболее катастрофическими по сравнению с другими западноевропейскими государствами, показали миру беспрецедентный пример «экономического чуда».

Франция, Западная Германия, Италия, Латинская Америка — в этих странах и регионах христианско-демократическим блокам симпатизировали миллионы людей. Можно сказать, что на протяжении всего периода строительства в Европе welfare state его архитекторами были политики, позиционирующие себя как христианские деятели. Столь широкому признанию способствовали программные требования этих партий, отвечающие духу времени: в частности, звучали призывы к расширению демократических свобод, введению государственного регулирования экономики (что неизбежно влекло за собой повышение уровня жизни населения через различные социальные программы) и т. д. Людвиг Эрхарт, один из лидеров ХДС и творец «экономического чуда» Германии, ввел в экономическую и политическую науку новое понятие — «социальная рыночная экономика», как альтернативу принципу «laissez-faire». Теория социально ориентированных политико-экономических процессов в настоящее время признается многими аналитиками в качестве наиболее эффективного механизма поддержания высокого уровня жизни при одновременном сохранении общественного спокойствия и солидарности нации. В той или иной степени основные постулаты теории Л. Эрхарта до сих пор применяются в государствах-экономических гигантах, таких, например, как Швеция и Япония.

Известно действие «католического фактора» в Латинской Америке, где отдельные священни-

ки (в частности Камилло Торрес) становились «революционерами в сутанах», возглавляя акции протеста и борьбу за права человека. Латиноамериканская «теология освобождения» представляла собой своеобразный сплав евангелических, социалистических и коммунистических идей. Ее программный документ, «Манифест епископов третьего мира», был поддержан в 1968 г. 800 священнослужителями Латинской Америки. Идеи «теологии освобождения» нередко поддерживались христианско-демократическими правительствами латиноамериканского региона. Например, в 1967 г. правительство Эдуардо Фрея приняло закон об аграрной реформе, предписывающий экспроприацию помещичьей земли сверх лимита за выкуп. По итогам действия этого закона было экспроприировано 3,4 млн га помещичьих земель и организовано на них 910 кооперативов с участием 29 тыс. семей8. Благодаря экономическим реформам Э. Фрея Чили стала одной из высокоразвитых стран Латинской Америки.

В США религиозные группы приобрели широкую популярность в 1980-х гг. Особенно активной среди них была организация «Моральное большинство» во главе с проповедником Джеффри Фолуэллом9. Представители «Морального большинства» упрекали демократов в доведении защиты индивидуальных прав личности до абсурда и нарушении норм морали и нравственности. «Морально-этическая оппозиция» имела настолько большой политический вес, что сумела заблокировать несколько аморальных, по мнению ее членов, поправок к Конституции.

Сегодня же, когда европейские общества столкнулись с угрозами исламизации извне, за счет миграционных потоков из стран «третьего мира», и с угрозами роста исламофобии у собственных граждан, разрушающими единство гражданских обществ изнутри, христианское вероучение политиками и политическими аналитиками, а также значительной массой граждан не воспринимается в качестве той точки опоры, которая позволяет решать практические проблемы и реагировать на быстроменяющиеся внешние и внутренние угрозы, не выходя за рамки этического кодекса цивилизации. Это происходит оттого, что ограничительной линией в современной политике выступают не христианские ценности, а так называемые общечеловеческие ценности. Они перекликаются между собой по отдельным позициям. Но, в сущности, это два вполне самодостаточных феномена, порожденных давней и недавней историей европейского мира, которые в течение минувшего столетия постепенно сливались в сложную и противоречивую мотивацию либерально-демократической политики.

В XX в. произошло парадоксальное событие: либерализм, с которым христианство боролось на протяжении всего XIX столетия, стал частью идейного базиса христианства XX в. Два идейных врага, образно говоря, «перевари-

ли друг друга» и создали некую квази-религию, которая в полной мере христианством уже не является, однако воспринимается массовым сознанием сегодня именно как настоящее христианство. На деле же либерализм, как и христианство в свое время, стал фабрикой образцов и символов, ориентируясь на которые, современный человек не только определяет, что хорошо, а что плохо, но и строит свою повседневность. То есть либерализм стал частью мифологии современной цивилизации. Как писал Х. Ортега-и-Гассет, «сегодня самый махровый реакционер в глубине души сознает, что европейская идея, которую прошлый век окрестил либерализмом, в конечном счете и есть то непреложное и неизбежное, чем сегодня стал, вольно или невольно, западный человек»10. Либерализм, «запрятанный» в христианстве, самим своим примером призывает страны «третьего мира» — «делай как мы». И сейчас «третий мир», по сути, не делает ничего особенного, всего лишь стараясь подражать примеру Европы — т. е. пытается идти проторенным европейцами путем религиозного обоснования ключевых экономических и политических ценностей к той же цели — обществу благосостояния. Те же, кому не терпится пройти этот путь быстрее — эмигрируют в Европу. Причем исламские ценности представлены в этом процессе как ценности «общечеловеческие» точно в той же мере (для «третьего мира»), в какой либерализм в качестве «общечеловеческих» склонен представлять ценности христианские (в западных странах). Исламский мир делает ту же работу над религиозными мотивациями политики, которую некогда проделали европейцы, только глобализация заставляет его торопиться и делать эту работу интенсивнее и агрессивнее.

В XX в. европейцы убедили себя и весь остальной мир, что цивилизованная политика становится принципиально другой: из отстаивания интересов она превращается в отстаивание ценностей. Согласно доминирующему сейчас мнению, цивилизованная политика — это политика ценностей и всего, что их символизирует. Отсюда — акцент в европейской политике на публичном манипулировании разного рода символами свободы, толерантности, равенства. И более того, по мнению политологов, традиционные геополитические факторы, такие как территория, военная мощь, экономическая сила и демографический потенциал, в условиях общества постмодерна уступают свое первенство нематериальным феноменам: исторической памяти, нравственному капиталу и т. п.: «.. .»сдвиг парадигмы» в большой степени связан с растущей значимостью понятия «мягкой силы» — фактора., обеспечивающего способность определенной страны оказывать влияние на поведение других стран»11. Это обстоятельство требует изменения форм политической деятельности, которое отображается в сходном поведении со-

временных политиков и шоуменов. Вынужденные действовать в рамках заданной рамками постиндустриального общества системы координат, политики зачастую используют в своем поведении знаки, свойственные ранее только людям искусства и кумирам масс-культуры: «Символы повелевают»12. Многими аналитиками отмечается порой даже нарочитая символичность современной политики, которую трактуют как «»власть наречения»: за возможность обязательного установления наименований, понятий и интерпретаций. <…> политико-символический акт есть не столько отвлечение и симуляция, псевдо-и эрзац-политика, сколько незаменимый способ политического управления»13. Однако наполнение этих символов, т. е. собственно мифологию, современная культура черпает по-прежнему из христианства.

Эту идею политики как манипулирования символами позаимствовали исламские радикалы, создав символическое государство ИГИЛ и осуществляя политическое участие символическими террористическими акциями, казнями, информационными атаками на медиа-пространство. Естественно, что в условиях конкуренции двух моделей символической политики внимание публицистов и исследователей концентрируется, в первую очередь, именно на том, что ярче всего символически характеризует политические успехи и поражения той и другой стороны: на успехах исламских террористов и успехах европейских спецслужб.

Однако при сходстве политических механизмов действия ислама и христианства как основ мировоззрения двух культур между ними есть и существенное различие. На Востоке функцию генератора и хранителя ценностей выполняет умма — т. е. все сообщество верующих. Таким образом, религиозный фактор предстает в качестве результата политической активности общества. В Европе, напротив, функцию генератора и хранителя ценностей на себя взяло государство. В Европе религиозный фактор в массовом сознании — это состояние государственного законодательства о культах, в первую очередь. В результате все, что имеет отношение к влиянию христианства на современный социум, исследователями воспринимается через призму государственной политики. В то же время все, что касается ислама, воспринимается через призму политического участия общества или его частей. Тем самым христианство и ислам, как две части единого религиозного фактора, в предметном

поле науки разведены по противоположным полюсам.

Именно поэтому исследователи не находят в исламе как общественно-политическом настроении государственнического представления, коррелирующего с либеральными, а на самом деле — с христианскими государственническими представлениями. Они находят в исламе то, что противостоит их европейским представлениям о связи религии с государством — и по сути, и по форме. Соответственно, исследователи закономерно видят в исламе угрозу государственно-христианским устоям европейской политики и концентрируют свое внимание на исследовании антигосударственных проявлений исламизма, т. е. на исследовании исламского радикализма и террора.

Примечания

1 Losing our religion? URL: http://video.foxnews.eom/v/ 2054776564001/ (дата обращения: 19.12.2014).

4 Универсальные ценности в мировой и внешней политике / под ред. П. А. Цыганкова. М. : Изд-во Моск. ун-та, 2012. С. 65.

5 См.: Чужие войны / под ред. Р. Н. Пухова. М. : Центр анализа стратегий и технологий, 2012. С. 11-28.

6 Олбрайт М. Религия и мировая политика : пер. с англ. М. : Альпина Бизнес Букс, 2007. С. 24.

8 См.: История новейшего времени стран Европы и Америки… С. 222.

9 Там же. С. 285.

10 Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М. : Искусство, 1991. С. 338.

11 Символическая политика : Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс : сб. науч. тр. М. : ИНИОН РАН, 2012. С. 94.

12 Там же. С. 72.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

13 Там же. С. 47.

Членораздельный и осмысленный язык и человек, его употребляющий, являются, можно сказать, синонимами. Существуют многие тысячи, если не миллионы, книг и статей, исследующих происхождение и эволюцию языков в различных странах и в различные эпохи. Европейские философы, начиная с античности, исследовали фактор языка в историческом и гносеологическом аспектах. Вспомним хотя бы диалог Платона «Кратил».

Проблема языка продолжала нарастать в дальнейшем развитии европейской философии в вышеназванных и других собственно философских аспектах, достигнув максимального выражения у некоторых гносеологов.

Однако размышления и исследования социальных функций языка и его роли в национальной жизни во много раз меньше по сравнению с той определяющей ролью, которая ему принадлежит в гносеологии и онтологии. Но все же у некоторых и притом известных философов, уделявших большое внимание социальной философии, в ее контексте подчеркивалась первостепенная роль языка в общественной жизни народов и государств. Таким мыслителем был выдающийся английский философ XVII в. Т. Гоббс. Виднейший сенсуалист и номиналист этого века, отождествлявший мышление с языком и разработавший знаковую теорию языка, он одновременно был крупнейшим теоретиком естественного состояния человечества, которое посредством всеобщего договора учреждает государство. Первостепенную роль при этом играют язык, речь, без которых не был бы возможен никакой социум, в особенности государственный. В своем главном социально-политическом произведении «Левиафан» Гоббс подчеркнул, что «без способности речи у людей не было бы ни государства, ни общества, ни договора, ни мира, так же как этого нет у львов, медведей и волков».

Для раскрытия нашей основной темы нелишне упомянуть и другие учения и идеи, тесно связанные с выяснением роли языка в жизни народов. Так, в немецкой идеалистической философии (включая философию права) для осмысления целостности национальной жизни было выработано понятие «народного духа», которое в принципе прежде всего охватывало народную культуру во всех ее проявлениях. Но такое понятие требовало определенного фундамента, какой-то «субстанции», к которой можно было бы так или иначе возвести все эти проявления. Гегель, придававший этому понятию первостепенное значение, считал, что такой «субстанцией» является религия, которую он по содержанию отождествлял с философией. Однако современник Гегеля Гумбольдт, выдающийся культуролог, языковед и крупнейший теоретик языкознания, философ истории и политик, в своих работах и в полемике с Гегелем считал, что «дух народа» выражается прежде всего в языке, особенно эффективно выражающем психологическую жизнь народных масс.

Человечество вступило в эпоху все более тесного переплетения экономической жизни народов и государств в масштабах все более обширных регионов и даже всего земного шара. Эти процессы, главным образом экономические, обычно обобщаются термином «глобализация», в которую в различной степени втягиваются народы и государства. При этом некоторые из них, в первую очередь США, в которых переплавлялись и переплавляются многие народы, усваивающие в качестве единственного государственного языка английский (некоторые из них в той или иной мере сохраняют и языки своей национальности), стремятся играть диктаторскую роль, как военную, так и культурную, укрепленную широким распространением в мире английского языка. Но чем сильнее давит процесс глобализации, тем энергичнее и упорнее как бы в ответ ему оживляются и даже расширяются национальные традиции, а вместе с ними углубляется интерес к собственным национальным языкам. Иногда даже забытым или полузабытым, как кельтские языки в Западной Европе, в особенности в Ирландии.

Ход мировой истории неотделим от так называемых империй, появившихся уже в древности, существовавших и в Средневековье. Закономерно, что в силу неравномерности исторического развития по тем или иным параметрам вырывается вперед тот или иной народ, выработавший наиболее устойчивую государственность и наиболее богатую культуру. Греция (включая Византию) и Рим дали самые впечатляющие примеры.

Российская империя с конца Средневековья («Третий Рим») и тем более в Новое время (XVIII–XX вв.) стала одним из самых выдающихся явлений мировой истории. Евразийская территориальность России предопределила наличие здесь десятков и сотен народов и народностей, имевших свои языки с различным уровнем развития, сохранявшиеся в эпических сказаниях, а некоторые из них, более многочисленные, достигли и литературного уровня существования, способствовавшего устойчивости таких языков и укреплению приверженности к нему больших масс данной национальности.

Единство Российской империи и теперешней Федерации во многом, если не в главном, определялось и определяется русским языком. Здесь нет необходимости входить в его историю. Следует, однако, указать, что его взаимодействие с восточными языками (прежде всего с тюркскими), а затем и с западными (французским, немецким, голландским, а теперь и английским) весьма способствовало его обогащению. Была выработана (или переведена с иностранных языков, а также заимствована из греко-латинского словаря) богатая терминология, без которой нет ни науки, ни философии. Но особо значительную роль в исключительном богатстве, глубине и гибкости русского языка сыграла великая русская литература и неповторимая поэзия. Не будет преувеличением и самовлюбленностью утверждать, что из всех славянских языков именно русский стал мировым (что подтверждается его статусом как одного из шести рабочих языков ООН), пускай это его свойство приобрело наибольшую действенность и оправданность прежде всего и главным образом среди народов Российской империи и теперешнего СНГ. Излишне напоминать, что распространенность русской классической литературы вышла далеко и за эти пределы.

Теперь среди особенно яростных «демократов» и еще больше у заграничных русофобов принято поносить СССР за его антидемократическую тоталитарность, важнейшим проявлением которой была якобы «порабощенность» республик этого огромного государства. Однако хорошо известно, что большинство их впервые получили свою государственность (Казахстан, Киргизия, Туркменистан, Белоруссия, не говоря уже о множестве автономий) в СССР. Даже Украина имела в прошлом государственность лишь эпизодически (и притом лишь на определенной территории, никогда полностью не совпадавшей с территорией нынешнего государства Украина), а полную получила лишь в условиях СССР, увеличив свою территорию в 3–4 раза. Разные народы получили в СССР алфавиты для своих языков. В большинстве союзных и тем более автономных республик фактически установилось двуязычие (ярчайшим примером этому служит Украина, где вопрос о статусе русского языка является одним из самых острых). Русский язык стал в большинстве этих государств главным проводником «западной» культуры. Великая русская литература, неотделимая от языка, усиливала этот процесс.

Но произошел распад СССР, все бывшие союзные республики заявили о своей полной самостоятельности, возможности которой коренились в Конституции бывшего СССР, неумело, догматически осмысленные и закрепленные при его образовании. Политическая и социальная некомпетентность партийного руководства, оказавшегося в последние десятилетия во главе огромного государства, руководства, которое устами президента Б. Ельцина провозгласило: «Берите столько суверенитета, сколько сможете унести», – стимулировала нарастание националистических настроений и движений и даже стремление завоевать государственную самостоятельность (Татарстан, Ичкерия, республика Саха, как тенденции и в других автономиях). Правда, русский язык, на котором многие десятилетия общались между собой в экономических и культурных интересах народы и народности, сохранил в различной степени статус языка межнационального общения. Его позиции, безусловно, крепки в автономиях Российской Федерации, и «россияне» стали новым «брендом», объединяющим ее народы и народности. В некоторых из бывших союзных республик, как в государствах Прибалтики, веками находившихся под влиянием немецкой и польской культур и языков, он утратил прежнюю роль (однако вместе с тем по-новому зазвучал вопрос о правах русскоязычного населения, составляющего значительную часть жителей этих республик). Особенно печален взрыв «шароварного» национализма в Украине (не имеющей значительной литературы на своем языке, хотя и объединенной практически единой историей с Россией), где происходит преследование, целенаправленное вытеснение русского языка из всех сфер общественной и культурной жизни. С другой стороны, в Белоруссии русский язык после всенародного референдума получил статус государственного языка наряду с белорусским, но по сути занимает главенствующую роль. Статус официального языка получил русский и в Казахстане, где он используется наряду с государственным казахским языком. Свои позиции русский язык сохраняет и в других странах СНГ.

Важно отметить, что потенции русского языка, несмотря на все его богатство, далеко еще не исчерпаны, и его, несомненно, ждет еще более значимое в мировом масштабе будущее.

Гоббс, Т. Соч.: в 2 т. – М.: Мысль, 1991. – Т. 2. – С. 22.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *