РПЦ в 1917 году

Этот, казалось бы, довольно смелый вывод позволяют сделать некоторые популярные сейчас цифры, – а именно число репрессированных представителей духовенства. Например.
Если рассмотрим данные О.А. Платонова в его книге «История русского народа в XX веке. Том 1» –
«в период правления еврейского интернационала в 20-30-е годы было убито 200 тыс. служителей Русской Церкви. Еще полмиллиона прошли через тюрьмы и ссылки», – то получаем 700 тысяч только репрессированных за 20 лет. Допустим, что репрессировали каждого второго, – тогда получаем почти полтора миллиона лиц духовного сословия в Советском Союзе до 40-х гг. (Если каждого третьего, то в СССР было 2 млн 100 тысяч клириков. И т.д.)
Рассмотрим данные историка Н.А. Кривовой (Власть и Церковь в 1922—1925 гг.):
«По новейшей статистике Православного Свято-Тихоновского института, общее количество репрессированных священнослужителей в 1921-1923 гг. составило 10000 человек, расстрелян каждый пятый, всего — около 2000 человек… Динамика репрессий говорит о возрастании числа жертв, 1929-1931 гг. — в 5 раз больше, чем в 1922 г., 1937 г. — в 20 раз больше, чем в 1922 году».
Посчитаем: 10000*20=200 000. Сложив их с 10000 в 1921-1923 гг, 50000 в 1929-1931 гг., заполнив промежутки цифрами в 16667 (1924-28 гг, отталкиваясь от числа 10000 за три года, как в 1921-23 гг) и 83333 (1932-36гг, исходя из 50000 за три года), получим 360 000 репрессированных. Если предположим, что репрессировали каждого второго, то получим цифру 720 тысяч действовавших в Союзе священников и монахов; если каждого третьего, то число лиц духовного звания в СССР переваливало за миллион.
Интересно, что по этому показателю – по количеству клириков, Российская Империя далеко отставала от Советской России:
– по данным «Русского Календаря» за 1915 год, «на 1-е января 1915 года в Российской Империи числилось 54 174 церквей (с заграничными) и 23508 часовен и молитвенных домов. Духовенства было 112629 чел., духовенства, из них в священническом сане — 51105 чел. *из них протоереев 3246 чел.), диаконов — 15035 чел. и псаломщиков — 46489».

Без псаломщиков – 66140 человек.
По данным из работы Н.А. Рубакина «Россiя въ цифрах. Страна. Народъ. Сословiя. Классы» на 1908 год получаем несколько больше: со всевозможными допущениями в бОльшую сторону имеем цифру в 87269 человек белого и чёрного рода духовенства.
После тенденции к сокращению в начале ХХ века вдруг получаем беспрецедентный количественный рост духовенства – сразу после установления Советской власти.
Что же случилось?
Случилось одно из двух. Либо после Революции в больших количествах открывались новые духовные семинарии и академии, Церковь не была отделена от государства, а на бюджетные средства строились тысячи новых церквей.
Либо писатель Платонов, Кривова etc. и сотни других, вещающих с экранов ТВ и в прессе о беспрецедентных репрессиях на служителей церкви, – врут. Не то, чтобы безнадёжно, – врут с надеждой, и довольно продуктивно. Мем о миллионах репрессированных священников плотно укоренился на информационной поляне.

Содержание седьмой лекции из курса «История православной культуры»

Прежде чем начать говорить об истории Русской церкви в ХХ веке, в советский период, нужно сказать несколько слов о том, в каком состоянии Церковь при­шла к 1917 году и как завершался имперский период в истории России для Церкви, а с точки зрения церковной истории — как завершался период синодальный.

Основной нерв синодального периода, если мы пытаемся кратко его опреде­лить, заложенный еще основателем империи Петром I, заключался в том, что государство подходило к Церкви с позиций пользы, утилитаризма. В начале имперского периода утилитаризм проявлялся достаточно грубо: Петра прежде всего интересовали материальные ресурсы Церкви. Постепенно от такой гру­бой формы взаимодействия Церкви с государством империя отходила, но век­тор этого отношения к религии сохранялся вплоть до рево­люции 1917 года.

В результате к началу ХХ века Церковь и империя находились в состоянии углубляющегося кризиса, который выражался в самых разнообразных формах. Например, проблема бюрократизации церковного организма, которая сложи­лась в XVIII и XIX веке, заключалась и в том, что патриаршество было ликвиди­ровано и вместо патриарха существовала Духовная коллегия — Синод, и в том, что церковная жизнь на разных уровнях контролировалась светскими чиновни­ками. Были и проблемы социального характера. Духовен­ство в России пред­став­­ляло собой духовное сословие, где место и занятия священнослужителей передавались по наследству — от отца к сыну или от тестя к зятю. И соответ­ствен­но, к концу XIX столетия духовенство пред­ставляло собой довольно замкнутый социум, даже некоторые употребляли по отношению к нему слово «каста», что вело к отчуждению духовенства от паствы — не только с образо­ванным обществом, но и, например, с крестья­нами, которые составляли боль­шинство верующего населения империи. Иные проблемы можно насчитать около десятка: например, материальное обес­печение духовенства или бесправ­ность православных приходов, в отличие, например, от общин староверов. Ни одна из этих проблем не была разрешена к 1917 году, и в эпоху революции государство и Церковь входили в состоянии достаточно глубокого кризиса.

Февраль 1917 года принес церковную революцию, которая разворачивалась по нескольким направлениям. С одной стороны, речь шла о конфликте между Временным правительством и Синодом. Этот как бы политический конфликт наполнялся разнообразными социальными столкновениями. Прежде всего, столкновениями духовенства в разных епархиях с епископатом. Сословное бе­лое (женатое) духовенство пыталось изменить вопрос о власти в Церкви в свою пользу и в какой-то степени потеснить монашествующий епископат. Но кроме этого, то же самое духовное сословие разрывали и другие внутренние конфлик­ты. Например, конфликт младших членов клира, псаломщиков и дьяконов, которые чувствовали себя в приниженном состоянии по сравнению со священ­никами.

И еще одной очень важной частью церковной революции была революция при­ходская, которая выражалась фактически в бунте прихожан, особенно на селе, против старой системы приходского управления и в каком-то смысле и против духовенства. Прихожане, которые очень долго ждали того, что импе­рия разре­шит им участвовать, например, в управлении храмовым имуществом (которое было создано их трудами и на их пожертвования), или которые ждали того, что­бы империя и церковные власти в какой-то степени допустили их до реко­мендаций своих кандидатур в члены причта, — эти прихожане в условиях слома всей политической и социальной системы старого порядка явочным образом взяли власть в приходах в свои руки: начали распоряжаться церков­ным и храмовым имуществом, изгонять неугодных священников и осуще­ствлять собственные выборы духовенства.

В этой ситуации священноначалию нужно было превратить церковную рево­люцию, которая развивалась по многим направлениям, в каноническую ре­ставрацию, воссоздать церковный организм. И эту миссию должен был взять на себя Священный собор Православной российской церкви 1917–1918 годов. Это было эпохальное событие в истории Церкви и в истории нашего отечества. Собор завершал синодальный период истории Церкви и пытался в новых об­стоя­тельствах выработать церковные формы жизни. Речь не шла ни в коей мере о том, чтобы реконструировать, воссоздать те формы церковного управ­ления, которые существовали до Петра, в первую эпоху патриаршества и собо­ров. Нужно было заново выстроить церковный организм в новых условиях, но по церковным правилам.

Собор был очень представительным органом. Его делегатами были 564 челове­ка. Причем больше половины из них были миряне — 53 %, около трети, 28 %, были представители приходского белого, то есть женатого, духовенства, около 4 % — монашествующие и еще примерно 15 % — епископат. При этом миряне, которые были призваны на Собор, представляли собой буквально всю Россию: здесь были крестьяне, рабочие, служащие, солдаты действующей армии, пре­по­даватели учебных заведений, в том числе профессора академий и универ­си­тетов. Можно сказать, что Собор представлял собой всю Россию, которая го­това была созидать новые формы общественной и церковной жизни. Самым значительным и оставшимся в истории деянием Собора было восстановление русского патриаршества. Первым патриархом после почти двухсотлетнего пе­ре­рыва с помощью жребия был избран московский митрополит Тихон (Белавин).

Собор занялся вопросом об отношениях с будущим русским государством. Напомню, что в январе 1918 года должно было собраться Учредительное соб­рание, которое должно было сформулировать новые принципы государствен­ного бытия Российского государства. В преддверии Учредительного собрания Собор принимает специальное определение 2 декабря 1917 года, которое фак­ти­­чески представляет собой проект договора между Церковью и будущим рус­ским государством, своего рода проект конкордата, конституционного пакта между Церковью и властью. Собор, безусловно, мыслит себя уже как часть об­щества, отдельно от государства, не внутри государственной машины. Но при этом он выражает желание, чтобы за Русской церковью был признан особый статус первенствующей религиозной организации в силу ее историче­ских заслуг и как религии большинства российского населения.

Другие решения Собора касались внутренней церковной жизни. Здесь был но­вый, впервые разработанный устав прихода. Здесь были новые проекты орга­низации центрального и епархиального управления. Если очень коротко гово­рить о сути этих проектов, то Собор пытался выработать баланс между обще­ственным, соборным и иерархическим началами в Церкви.

В тот момент, когда Собор разрабатывал свои проекты, в России происходит еще один переворот — к власти приходит партия большевиков. И здесь нужно сказать несколько слов о том, что с точки зрения религии представляла собой большевистская партия и ее идеология. Фактически коммунизм именно в его большевистском изводе, как проект, восходящий к эпохе Просвещения, пола­гал, что религия, или, как они часто говорили, религиозные предрассудки, отми­рают в обществе естественным образом. Однако большевики, стремясь уско­рить процессы общественного преобразования, и в том числе преобразова­ния общественного сознания, стремятся ускорить и отмирание религии и фак­ти­чески начать насильственную секуляризацию. Сегодня значительная часть исследователей рассматривает советский коммунизм как один из вариантов политической религии. Это понятие ввел итальянский исследователь Эмилио Джентиле, который занимался историей итальянского фашизма. Имеется в виду, что такого рода политическая религия является особой сакрализацией идеологии политического режима и предполагает мифологизацию или обоже­ствление организации, в данном случае партии, и связанных с этой идеологией текстов. Разумеется, политическая религия отрицает иные идеологии и рели­гии, а также автономию индивида. В этом контексте мы должны понимать, что столкновение большевизма как политической религии с традиционными религиями, будь то православное христианство, ислам, иудаизм, буддизм, было неизбежно. Согласно Эмилио Джентиле, политическая религия знает два модуса отношений с религиями традиционными: уничтожение конкурентов и их инструментализация, то есть приспособление под свои нужды.

В январе 1918 года новая большевистская власть открыто заявляет о своих бу­ду­щих отношениях с религиозными организациями. Издается декрет, который в последующем публиковался под названием Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Главная его идея — это вытеснение любых религиозных организаций, но прежде всего Православной церкви как наиболее крупной и влиятельной организации, из общественной жизни страны. Религия объявляется частным делом гражданина. Никакие внутренние законы религи­озных организаций новая власть не признает. Более того, декрет заявляет о на­ционализации церковного и вообще любого религиозного имущества, на что верующие и Церковь реагируют достаточно жестко, потому что заяв­ление о национализации воспринимается как прямое кощунство, как то, что святыни, храмы будут передаваться в руки неверующих. Так начинается прямое проти­во­стояние Церкви и советской власти. Иерархи и духовенство становятся жер­твами как так называемых эксцессов Гражданской войны, так и красного тер­рора. Духовенство вместе с дворянскими царскими чиновниками оказывается среди заложников, которые расстреливаются в случае каких-то покушений на лидеров нового Советского государства.

В 1919 году власть пытается осуществить первую антирелигиозную кампа­нию — кампанию по вскрытию святых мощей. Однако в ходе Гражданской войны начать осуществлять планомерную антирелигиозную политику совет­ская власть, конечно, не может. Для этого наступает момент в 1922 году, когда начинается кампания по изъятию церковных ценностей — ключевой момент для выработки советской репрессивной политики в отношении Церкви, кото­рая будет действовать на протяжении последующих 20 лет.

1921–1922 годы — это время тяжелейшего, катастрофического голода в Совет­ской России, который стал следствием, с одной стороны, Гражданской войны и разрушения экономики и сельского хозяйства, а с другой стороны — полити­ки большевиков, направленной на реквизицию хлебных запасов у крестьян — так называемую продразверстку. И в контексте голода власть начинает осуще­ствлять принудительное изъятие церковных ценностей из церквей под предло­гом помощи голодающим. При этом верующими эта акция восприни­мается как новое кощунство, хотя Церковь, иерархи и духовенство, вовсе не против соби­рать пожертвования и жертвовать какие-то ценные церковные предметы для того, чтобы закупать за границей хлеб. Однако эти первые столкновения, которые приходятся на весну 1922 года, власть использует для того, чтобы начать масштабную кампанию наступления на православную церковь.

19 марта 1922 года Ленин пишет Политбюро: «Мы должны именно теперь дать самое решительное беспощадное сражение черносотенному духовенству и по­давить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в те­чение нескольких десятилетий». С этого момента начинает действовать стратегия, направленная на уничтожение Церкви, которая будет актуальна в течение последующих 20 лет. Среди инструментов власти появляются такие чекистские методы, как попытка организации расколов среди духовенства и ве­рующих. Главным исполнителем этой политики оказываются органы государ­ственной безопасности — ВЧК, ОГПУ, а затем НКВД. Изъятие церков­ных цен­ностей выглядит как масштабная провокация, поскольку одной из глав­ных задач власти было спровоцировать сопротивление верующих. Затем в ходе наблю­дения за этими актами сопротивления выявить наиболее актив­ных ми­рян и членов клира и подвергнуть их репрессии. Около 1500 актов более или менее массового сопротивления было зафиксировано за 1922–1923 годы, пока шла эта кампания. В результате властью был организован 231 судебный процесс над духовенством и верующими, и впервые в 1921, 1922, 1923 годах власть начинает расстреливать их по приговорам судов (в эти годы было рас­стреляно около 2000 человек). В мае 1922 года был арестован патриарх Тихон, церковное управление было серьезно дезорганизовано. Готовился показатель­ный процесс против патриарха, который должен был завершиться его расстре­лом. Этого не произошло, власть в какой-то момент ослабила натиск, но наме­ре­ния были вполне определенные.

Среди расстрелянных был и петроградский митрополит Вениамин (Казан­ский). Владыка Вениамин был сравнительно молодым епископом, в 1922 году ему было 49 лет. Он был избран на петроградскую, столичную, кафедру в бур­ные весенние месяцы 1917 года, избран голосованием представителей духо­вен­ства и мирян всей епархии. Уже это показывает, насколько он был популя­рен в на­ро­де. Особенно его любили рабочие Петрограда, работе с которыми, пропо­веди он уделял много внимания.

Когда до Северной столицы докатилась волна изъятия церковных ценностей, владыка Вениамин сделал все, чтобы в его епархии дело не дошло до кровавых столкновений. На Пасху 1922 года он выступил со специальным обращением к пастве, в котором призывал петроградцев не давать никакого повода для про­ли­тия крови и не предаваться чувству мести в отношении тех, кто поку­шается на церковное достояние.

При этом владыка был готов пойти на максимальные, неслыханные компро­мис­сы. В частности, он предложил местной комиссии по изъятию, чтобы священники сами переплавили священные сосуды в слитки и в таком виде отдали бы их комиссии — в этом случае изъятие ценностей перестало бы быть кощунственным актом. Но советская власть преследовала иные цели. Митропо­лит Вениамин был привлечен к суду за сопротивление изъятию и после пуб­лич­ного процесса расстрелян в августе 1922 года в Ковалевском лесу к востоку от Петрограда.

В 1920-е годы Церковь оказывается в ловушке, в ситуации двух кризисов — кризиса легальности и кризиса легитимности. С одной стороны, власть не при­знаёт за Церковью права на законное существование: не регистри­рует иерар­хию и духовенство, а регистрирует только низовые церковные организации — приходы (с точки зрения советской власти все, что не зареги­стрировано офи­циально, то запрещено и должно быть подвергнуто репрессии). С другой стороны, в силу своего нелегального статуса Церковь не может созвать новый Собор для того, чтобы избрать нового патриарха после кончины патриарха Тихона в 1925 году. А пока нет патриарха, слабеет внутренняя леги­тимность церковной власти, церковного управления, начинаются споры о пра­вильности ее преемства, появляются новые расколы. После патриарха, и так будет до 1940-х годов, Церковью управляют местоблюстители, власть которых по определению временна.

Всю эту ситуацию советская власть использует для давления на церковную иерархию с тем, чтобы добиться уступок с ее стороны, заявлений о лояльности, об осуждении заграничного контрреволюционного духовенства. И церковной власти, и священноначалию приходится идти на определенные уступки, пото­му что есть совершенно четкое понимание того, что, в частности, раскольники-обновленцы  Обновленчество (самоназвания: Православ­ная церковь в СССР, Обновленческий рас­кол, Живая церковь) — раскольническое движе­ние в русском православии, возникшее после Февральской революции 1917 года. Деклари­ровало цель «обновления Церкви»: демокра­тизацию управления и модерниза­цию бого­служения. Выступало против руко­водства Церковью патриархом Тихоном, заяв­ляя о поддержке нового режима. могут одержать верх, если Церковь и дальше будет сохранять свой нелегальный статус.

К концу 1920-х годов формируются три стратегии отношений Церкви с вла­стью. Одна из них — это стратегия обновленческая. Обновленчество было спрово­цировано советской властью в 1922 году в ходе кампании по изъятию церков­ных ценностей. Обновленцами были в основном представители белого приход­ского духовенства, которые не были вполне удовлетворены реформами Собора 1917–1918 годов. Они представляли собой прежде всего сословное духо­венство, которое еще до революции мыслило о расширении своих прав в управ­лении Церковью. И, собственно, эти расширенные права они и получают с по­мо­щью советской власти в рамках своего движения. Можно сказать, что это была стратегия сословных реформ, которые предполагали, например, введение женатого епископата (в Православной церкви он обычно монашествующий), второбрачие духовенства и так далее.

Другая, противостоящая обновленчеству стратегия отношений Церкви с совет­ской властью была более радикальна и в полной мере оформилась где-то в кон­це 1920-х годов. Она базировалась на представлении, что советская власть — это власть Антихриста, что никакие контакты или взаимоотношения с ней быть не могут, что от нее нужно максимально отгородиться и порвать с нею связи. Можно сказать, что это была стратегия антисоветского эсхатологизма. Радикальное движение среди верующих и духовенства такого характера суще­ствовало вплоть до 1940-х годов, а потом составило часть так называемого ката­комбного движения. Ну и наконец, между обновленчеством и радикаль­ной, эсхатологической стратегией была компромиссная стратегия, которой придерживалась иерархия Православной церкви в 1920–30-е годы. Кратко ее мож­но сформулировать таким образом: да, вы нас гоните, да, мы идем на ком­промиссы, но за нами, за Церковью, история тысячелетий, и мы пере­жи­вем эту временную власть. А чтобы нам пережить ее, нам нужно к ней приспособиться тем или иным образом.

Но еще нужно сказать, что 1920-е годы были одновременно временем и очень активного приходского возрождения, которому нечаянно помогли сами гони­тели. Я уже сказал, что вся церковная иерархия не была признана советской властью, была нелегальна. Но приходы продолжали регистрироваться и были единственными органами, которые имели законное существование в Советской России. И в результате начавшихся гонений на Церковь произошла консолида­ция прихожан вокруг своих пастырей, своих храмов и святынь, которая привела к появлению огромного количества самых разнообразных и интересных цер­ковно-общественных объединений: братств, кружков, союзов приходов, кото­рые, с одной стороны, пытались защитить святыни от посягательств советской власти, а с другой стороны, достаточно быстро брали на себя и другие функ­ции — просвещения, благотворительной помощи, работы с молодежью и так далее.

Великий перелом в церковной политике советской власти произошел в 1929 го­ду. 8 апреля 1929 года был издан новый закон — Постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях», — который в основных своих чертах действовал до 1 октября 1990 года. Статья 17 этого закона прямым образом запре­щала все общественные внебогослужебные формы деятельности религи­озных организаций. Было запрещено просвещение в любой его форме, хозяй­ственная деятельность, различные кружки, работа с детьми и так далее. Рели­гиозным организациям оставлялась только сфера отправления культа, для Пра­вославной церкви — сфера богослужения. Вводилась достаточно жесткая про­це­дура регистрации религиозных общин. Те общины, которые были зареги­стрированы, должны были пройти перерегистрацию, и многие из них этой регистрации лишились, соответственно, оказались вне легального поля дея­тель­ности. От 40 до 90 % существовавших к началу коллективизации церквей за 1929–1931 годы были закрыты. В ходе раскулачивания идут репрессии про­тив духовенства, потому что духовенство оказывается одним из самых удобных кандидатов на звание кулаков в деревне. Высылки и репрессии прока­тываются по всей стране, 1931–1932 годы были самым катастрофическим вре­менем в судь­бе духовенства. Но репрессии в этот момент касаются не только пред­ста­ви­телей иерархии и священнослужителей. В этот момент власть более-менее впервые обращает систематическое внимание на мирян, на так назы­ваемый церковный актив — для них придумывается специальное новое слово: «церков­ники». И теперь репрессии против активных мирян идут наряду с репрес­сиями против священников. Если в 1920-е годы антирелигиозная политика советской власти была направлена в основном против православных и католи­ков, а мусуль­­мане, иудеи и отчасти протестанты находились в более благопри­ят­ных условиях, то теперь кампания разворачивается против представителей всех религий и всех конфессий.

Середина 1930-х и так называемый Большой террор — это новый удар по Цер­кви и по религиозным объединениям страны вообще. По самым общим под­счетам, которые сейчас существуют, в 1937–1938 годах было осуждено по цер­ковным делам около 300 тысяч человек, и примерно треть из них была рас­стреляна. Но это не все духовенство и верующие, которые подверглись репрес­сиям в эти годы. Дело в том, что те социальные категории, по которым прока­тился каток Большого террора: бывшие кулаки, церковники, сектанты, асо­циаль­ные эле­мен­ты, бывшие белогвардейцы, реэмигранты, — буквально в каж­дой из этих категорий могли присутствовать верующие или представи­тели духо­вен­ства. Например, среди асоциальных элементов достаточно часто можно было встретить монахов закрытых монастырей, которые были изгнаны из своих обителей, но продолжали хранить обеты, жили где-то в деревнях или в неболь­ших городах, работали или, наоборот, не имели постоянного места жительства, скитались от одного дома к другому. Именно они оказывались жер­твами Боль­шого террора по категории «асоциальные элементы». Напом­ним, что всего, по современным подсчетам, в 1937–1938 годах были репрес­си­ро­ваны 1 мил­лион 600 тысяч человек и из них около 700 тысяч были расстреляны.

Между тем 1930-е годы показали парадоксальным образом, что народная рели­гиозность не была сломлена. В этот момент, когда фактически открытая, ле­галь­ная церковная жизнь уже не могла существовать, возникают самые раз­нообразные формы нелегальной церковной жизни: от тайных монашеских общин до паломничеств к разоренным святыням, к закрытым монастырям, к каким-то почитаемым церквам, объектам. Интересно, что иерархи были осве­домлены об этих разнообразных формах потаенной церковной жизни и на личном уровне поддерживали ее. Более того, иногда эта несломленная религиозность проявлялась и в открытых и достаточно ярких формах сопро­тивления власти, прежде всего когда закрывали ту или иную церковь. Но инте­ресно, что также и сопротивление принимало законный, легальный характер. Напри­мер, верующие пытались участвовать в выборах в Верховный Совет СССР по новой сталинской конституции 1936 года. Дело в том, что первоначально в выборах могли участвовать, выдвигать кандидатов могли любые зареги­стри­рованные организации, а, напомню, приходы на какой-то момент еще имели регистрацию и, соответственно, пытались воспользоваться своим правом выд­ви­нуть своего священника в депутаты Верховного Совета и таким образом попы­таться обезопасить свою церковь от последующих репрессий.

Наиболее ярким и известным свидетельством несломленной религиозности стали, наверное, результаты переписи января 1937 года. Напомню, что согласно этой переписи, результаты которой были засекречены, объявлены вредитель­скими, 50,6 % населения страны заявили о себе как о верующих — и из них три четверти, 75,3 %, заявили о себе как о православных. При этом мы должны понимать, что на самом деле верующих было больше: переписчики и другие наблюдатели фиксировали отказы от участия в переписи по религиозным соображениям. 

УДК 94(470)»1917″ ; 271.2

Соловьев Андрей Авенирович

доктор исторических наук, доцент Костромской государственный университет

РУССКАЯ православная церковь в РАКУРСЕ фЕвРАЛЯ 1917 ГОдА

В статье рассматривается позиция института Русской православной церкви по отношению к событиям Февральской революции 1917 года. Проанализированы документы Святейшего Синода, дана характеристика персоналиям церковного руководства, раскрыт региональный аспект проблемы. Факторами, предопределившими в целом позитивное восприятие со стороны Церкви свержения монархии, являются институциональная незавершенность реформирования церковного института и сохранявшийся принцип церковно-государственных отношений в рамках византийской идеи симфонии властей. В начале XX века доминирующей тенденцией в области церковного строительства продолжала оставаться конфессионализация общественной жизни. Методы реформирования Церкви были напрямую взаимосвязаны с методами реформирования государства, так как империя была конфессионально ориентирована, а Православная Церковь считалась господствующей. Синодальная система церковного управления, не опирающаяся на исторические и догматические каноны христианства, и концентрирование церковной власти в руках монашествующего духовенства существенно подрывали авторитет Церкви, не позволяя ей стать действенной силой общественных преобразований. Либеральные реформы Временного правительства в конечном итоге привели к созыву Поместного Собора 1917-1918 гг. и избранию на нем патриарха, однако историческое время для обретения Русской Православной Церковью подлинного соединения религиозно-философского и церковно-бо-гословского значений понятия соборности было упущено.

Ключевые слова: Русская православная церковь, Святейший Синод, обер-прокурор, Февральская революция, Вре-

менное правительство, священство, царство, монархия.

Февральская революция 1917 г. в России со всей очевидностью обнажила противоречия церковно-государственных отношений, экзистенциально нерешенные до настоящего времени. Существующая тенденция к зависимости Церкви от государства, складывающаяся, в том числе, в силу ее консервативного догматического устройства, как показывает опыт прошлого, отрицательным образом влияет на положение, в первую очередь, самого церковного института. Естественная ситуация отделения Церкви от государства должна мотивироваться не внешним благополучием, привилегиями, возводящими de facto Русскую православную церковь (далее -РПЦ) в ранг государственной религии, а творческим постижением действительности, самостоятельностью позиций по вопросам общественного развития и тесным взаимодействием с представителями социума в сближении духовных сил всего общества. В этой связи реконструкция и анализ событий февраля 1917 г. в контексте церковного вопроса, во многом недооцененного столетие назад, определенным образом призваны раскрыть латентные противоречия политико-конфессионального дискурса в современной России.

Из 34 обер-прокуроров Святейшего Синода, возглавлявших ведомство с 1722 по 1917 гг. (с перерывом в 1726-1741 гг.), 10 приходятся на время 19051917 гг. Последним оком государевым и стряпчим дел государственных при монархической форме правления был Н.П. Раев, назначение которого в августе 1916 г. связывали с протекцией Г.Е. Распутина. Исчерпывающую характеристику Н.П. Раеву дает протопресвитер военного и морского духовенства Г.И. Шавельский, отмечая в частности, что Раев «свел к нулю роль обер-прокурора» и в его

лице «члены Синода и чиновники увидели не обер-прокурора, а служку Петроградского митрополита (заметим, что с 1915 до 1917 г. митрополитом Петроградским и Ладожским был Питирим (Окнов), начинавший свою карьеру при отце Н.П. Раева митрополите Санкт-Петербургском и Ладожском Палладии (Раеве) -А.С.), раболепно исполнявшего все желания и веления последнего» . По сообщениям некоторых газет, в самый разгар февральских событий в Петрограде обер-прокурора в столице не было. Последнее при царском режиме заседание Синода в отсутствие Н.П. Раева провел товарищ обер-прокурора, т.е. его заместитель, князь Н.Д. Жевахов, который предпринял попытку выразить официальную позицию РПЦ в поддержку монархии: «Перед началом заседания, указав Синоду на происходящее, я предложил его первенствующему члену, митрополиту Киевскому Владимиру, выпустить воззвание к населению, с тем, чтобы таковое было не только прочитано в церквах, но и расклеено на улицах. Намечая содержание воззвания и подчеркивая, что оно должно избегать общих мест, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим, в случае ослушания, церковную кару, я добавил, что Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий и что ее вразумляющий голос всегда уместен, а в данном случае даже необходим. «Это всегда так, — ответил митрополит. — Когда мы не нужны, тогда нас не замечают: а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью». Я знал, что митрополит Владимир был обижен своим переводом из Петербурга в Киев; однако такое сведение личных счетов в этот момент опасности, угрожавшей, быть может, всей России, показалось мне чудовищным. Я про-

© Соловьев А.А., 2017

Вестник КГУ № 4. 2017

должал настаивать на своем предложении, но мои попытки успеха не имели, и предложение было отвергнуто. Принесло бы оно пользу или нет, я не знаю, но характерно, что моя мысль нашла свое буквальное выражение у католической церкви, выпустившей краткое, но определенное обращение к своим чадам, заканчивавшееся угрозою отлучить от Св. причастия каждого, кто примкнет к революционному движению. Достойно быть отмеченным и то, что ни один католик, как было удостоверено впоследствии, не принимал участия в процессиях с красными флагами» .

Сложный и противоречивый процесс отношения РПЦ к событиям Февральской революции 1917 г. достаточно полно реконструирован и проанализирован в работах современного историка М.А. Бабкина . Им же составлен и сборник материалов, в котором представлены различные документы церкви — определения и послания Синода, проповеди и обращения к пастве высшего духовенства, резолюции епархиальных, викариат-ских, городских, благочиннических съездов и собраний российского духовенства и мирян, проходивших в марте-июле 1917 г. по всей стране .

Позиция Синода по поводу февральских событий 1917 г. выражена в ряде правовых документов. Так, Определением № 1207 от 6 марта «Об обнародовании в православных храмах актов 2 и 3 марта 1917 г.» Синод, в частности, приказывает отныне возглашать «многолетия Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному Правительству» . Отметим, что среди постоянных членов Синода отсутствует подпись митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова), прошение которого от 2 марта об увольнении на покой было 6 марта удовлетворено, и на заседаниях Синода более он не присутствовал. Определениями Синода от 6 марта № 1215 «Об установлении новой формы определений и указов Святейшего Синода», от 7 марта № 1223 «Об исправлении богослужебных чинов ввиду происшедшей перемены в государственном управлении», от 7-8 марта № 1226 «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома» унифицировались делопроизводственные формуляры и богослужебные каноны путем изъятия любого упоминания бывшего Помазанника Божьего и всего царствующего дома .

Первое официальное заседание Синода после Февральской революции состоялось 4 марта 1917 г., на нем новый обер-прокурор В.Н. Львов провозгласил «свободу Церкви». После этого, как сообщали газеты, из зала Синода было вынесено императорское кресло. Методы воздействия новой власти по отношению к РПЦ, в сущности, оставались прежними и противоречия между декларативными либеральными интенциями Временного правительства,

с одной стороны, и de facto господствующим положением РПЦ в системе государственно-церковных отношений, осложненных институциональной незавершенностью реформирования церкви, с другой стороны, привели к назреванию конфликтной ситуации. Выражением ее стало заявление от 8 марта обер-прокурору В.Н. Львову шести архиепископов, членов Синода, в котором негативно подчеркивалось, что «обер-прокурор не только остается фактическим хозяином и начальником, как при прежнем режиме, но… и безапелляционным вершителем церковных дел. Ввиду столь коренной перемены в отношениях государственной власти в Церкви. нижеподписавшиеся не считают для возможным. оставаться присутствующими в Св. Синоде» . Среди подписавших данное заявление архиереев мы находим имена двух будущих патриархов — Тихона (Белавина) и Сергия (Страго-родского). Остальные члены Синода особым постановлением от 9-13 марта поддержали своих коллег, охарактеризовав «образ действий нового обер-прокурора. неканоничным и незакономерным», однако оставив за собой «ведение дел по управлению православной российской церковью до созыва нового состава. Синода на основах канонических» .

Однако открытой оппозиции Временному правительству Синод не проявлял и 9 марта Определением № 1280 «Об обращении к чадам Православной Церкви с посланием» благословил начинания новой власти: «Временное Правительство вступило в управление страной в тяжкую историческую минуту. Враг еще стоит на нашей земле, и славной нашей армии предстоят в ближайшем будущем великие усилия. В такое время все верные сыны Родины должны проникнуться общим воодушевлением. Ради многих жертв, принесенных для завоевания гражданской свободы, ради спасения ваших собственных семейств, ради счастья Родины оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо России, доверьтесь Временному Правительству, все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы» . В тот же день Определением Синода № 1277 была объявлена новая форма присяги на «верность службы Российскому Государству для лиц христианских вероисповеданий» . Таким образом, событиям февраля 1917 г. придавался божественный промысел.

Фигура В.Н. Львова достаточна симптоматична относительно политического истеблишмента в доминирующей константе хаоса и безвременья. Митрополит Евлогий (Георгиевский) в своих вос-

поминаниях характеризует обер-прокурора Временного правительства как диктатора, человека раздраженного и истеричного, предвзято недоброжелательного по отношению к архиереям . Еще более неприязненное отношение к личности В.Н. Львова встречаем в воспоминаниях П.Н. Милюкова: «.долговязый детина с чертами дегенерата, легко вспыхивавший в энтузиазме и гневе и увеселявший собрание своими несуразными речами» Жизненный путь В.Н. Львова был чрезвычайно дискретен. После окончания Московского университета он готовился к принятию монашеского пострига, участвовал в Самарской губернии в создании отделения «Союза 17 октября», являлся депутатом III и IV Государственных дум, в которых был председателем комиссии по делам РПЦ, выступал членом Прогрессивного блока, до конца не выяснена его роль в мятеже генерала Корнилова, и, как следствие, Петропавловская крепость и домашний арест, после прихода большевиков — эмиграция в Японию, затем во Францию, сменовеховство, возвращение в 1922 г. в Советскую Россию, активное участие в движении обновленцев, арест, ссылка, вновь арест и смерть в 1930 г. в Томской тюремной больнице. Все это в целом подтверждает мнение современников об определенной поспешности и недооценки задач церковного вопроса в контексте назначения нового обер-прокурора. Отсутствие глубины и необходимых профессиональных качеств, авторитарный стиль руководства и нетерпимость В.Н. Львова, что губительно для специфической конфессиональной области, предопределили судьбу прежнего состава Синода. Указом Временного правительства от 14 апреля 1917 г. на имя Св. Синода, состав членов зимней сессии 1916-1917 гг. был освобожден от своих обязанностей и на летнюю сессию 1917 г. вызван новый состав. Из старого состава Синода сохранил свое место лишь архиепископ Финляндский и Выборгский Сергий (Страгородский).

Вследствие жесткой вертикали церковного управления реакция в епархиях на определения Синода была более чем предсказуемой и в целом соответствовала позиции церковного руководства. Так, в первом вышедшем после падения монархии номере «Костромских епархиальных ведомостей» от 15 марта 1917 г. № 6 в Отделе официальном был опубликован Указ Святейшего Синода епископу Костромскому и Галичскому Евгению от 6 марта об объявлении во всех православных храмах губернии актов об отречении Николая II за себя и за сына и об отказе Великого князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти с соответствующей публикацией этих документов. В кратком обращении к духовенству Костромской епархии епископ Евгений (Бережков), в частности, писал: «Свершился великий переворот в Отече-

стве нашем: пала Императорская власть. Таковы судьбы Промысла Божия! Призываю духовенство епархии подчиниться и признать временное Правительство, взявшее по воле народа и воинства всероссийского в свои руки управление страной. Мы должны проникнуться своим долгом и действовать в согласии с врученной нам Богом паствой, всеми силами направляя ее на путь мира, порядка и, следовательно, подчинения новому Правительству, -немощствующую и колеблющуюся совесть иных успокоить своим пастырским словом и авторитетом, как поступили и мы в собрании духовенства г. Костромы, от которого взаимно получили и для себя умиротворение духа к служению и совершению Божественных таинств» . Далее в слове епископа следовали необходимые изменения в чине богослужения. В Отделе неофициальном Костромских епархиальных ведомостей № 6 от 15 марта было опубликовано приветствие от Костромской духовной семинарии от 11 марта на имя обер-прокурора В.Н. Львова, в котором выражалась полная поддержка новой власти: «Костромская Духовная Семинария, преисполненная веры, что совершившимися в нашем отечестве событиями последних дней Господь, в неисповедимых судьбах Своего всеблагого промышления о нас, открыл Великому русскому народу новые пути и способы к его возвеличению чрез укрепление и дальнейшее развитие в нем вечных начал Святого Евангелия, по руководству основанной Христом Богом Церкви, почтительнейше приветствует Вас, как первого Обер-Прокурора Святейшего Правительствующего Синода в обновленной России, и просит представить ее приветствие всему Благоверному Всероссийскому Временному Правительству» . Символично, что большая часть номера была посвящена историческому обозрению упраздненных монастырей и пустынь Костромской епархии и в этом, действительно, как нам кажется, состоял промысел Божий.

Несомненно, не стоит унифицировать позицию церковного института по отношению к событиям февраля 1917 г., были голоса и в поддержку монархии, и все же поражает та легкость, с которой церковная иерархия отреклась от, казалось бы, вечных оснований идеи симфонии священства и царства в ретроспективе Святой Руси.

Сращивание государственных и собственно церковных сфер резко контрастировало с изменившимся интеллектуальным климатом эпохи, в достаточной степени секуляризированном к началу XX в. Политизация конфессиональных вопросов отождествляла институт РПЦ с монархией и разрушение церковно-государственной симфонии вследствие февральских событий 1917 г. открывало новую страницу в истории русского православия. Выражением ее стал созыв Поместного Собора РПЦ, не собиравшегося более двух столетий,

Вестник КГУ «Ь № 4. 2017

и восстановление патриаршества. Однако дальнейшие события привели, в сущности, к тотальному подчинению РПЦ Московского Патриархата со стороны советского государства, экзистенциальное преодоление которого в конфессиональной сфере продолжается до настоящего времени.

Библиографический список

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

2. Бабкин М.А. Священство и Царство (Россия, начало XX в. — 1918 г.). Исследования и материалы. — М.: Индрик, 2011. — 920 с.

3. Евгений, епископ Костромской и Галич-ский // Костромские епархиальные ведомости. Отдел официальный. — 1917. — № 6. — С. 74-75.

4. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания. — М.: Моск. рабочий;

ВПМД, 1994. — 621 с.

5. Епархиальные известия // Костромские епархиальные ведомости. Отдел неофициальный. -1917. — № 6. — С. 113-116.

9. Шавельский Г., протопресвитер. Русская Церковь пред революцией. — М.: Артос-Медиа, 2005. — 512 с.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *