Русский интеллигент

(написано по материалам доклада Бусько И.В.)
Начнем с истоков. Само происхождение термина «интеллигенция» тесно связано с историей России, русской культурой и языком. Хотя этимологически оно восходит к латинскому intel-lego-lexi — воспринимать, узнавать, подмечать, понимать, мыслить, разбираться в чем-либо.

От глагола intellego произошло существительное, которое имело следующие значения: понимание, рассудок, познавательная сила, способность восприятия, чувственное познание, умение.
Таким образом первоначально под «интеллигенцией» в начале 19 века понимали функцию сознания.
В таком значении, оно, например, встречается в письме Н.П. Огарева к Грановскому в 1850 году: «Какой-то субъект с гигантской интеллигенцией…» В этом же значении это понятие использовалось в кругах русского массонства.
Им обозначалось высшее состояние человека как умного существа, свободного от всякой грубой, телесной материи, бессмертного и неощутительно могущего влиять и действовать на все вещи. Позднее этим словом в общем значении — «разумность, высшее сознание» — воспользовался А. Галич в своей идеалистической философской концепции. Слово интеллигенция в этом значении употреблялось и В. Ф. Одоевским
Но во второй половине 19 века, в Российской империи это слово начинают использовать для обозначения социальной группы, включающей людей, обладающих критическим способом мышления, высокой степенью рефлексии, способностью к систематизации знаний и опыта.
В этом значении слово «интеллигенция» встречается в дневнике министра иностранных дел П.А. Валуева, опубликованном в 1865 году: «Управление, по-прежнему будет состоять из элементов интеллигенции без различий сословий»
В конце 19 века слово «интеллигенция» в значении социального слоя появляется в словарях и энциклопедиях, русских и польских. ( Б.А. Успенский «Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры».)
Во втором издании словаря В. Даля, интеллигенция определяется как «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей» (см. сл. Даля 1881, 2, с. 46).
В части словарей понятие интеллигенции определяется как слой «людей, профессионально занятых умственным трудом».
Журналист второй половины XIX века П. Боборыкин объявил себя первым, кто применил слово «интеллигенция» в социальном значении и утверждал, что заимствовал этот термин из немецкой культуры, где это слово использовалось для обозначения того слоя общества, представители которого занимаются интеллектуальной деятельностью.
Боборыкин настаивал на особом смысле, вложенном им в этот термин: он определял интеллигенцию как лиц «высокой умственной и этической культуры», а не просто как «работников умственного труда».
По его мнению, интеллигенция в России — это чисто русский феномен.
К интеллигенции в этом понимании относятся люди разных профессиональных групп, принадлежащие к разным политическим движениям, но имеющие общую духовно-нравственную основу.
Именно с этим особым смыслом слово «интеллигенция» вернулось затем обратно на Запад, где стало считаться специфически русским (intelligentsia).
В Западной Европе и Америке подобную социальную группу называли «интеллектуалами».

Чем же «интеллектуалы» отличаются от «интеллигенции»?
Пролить свет на этот вопрос может анализ социокультурных обстоятельств, в которых формировались эти социальные группы.
В Западной Европы интеллектуалы формировались как слой ученых людей в ходе перехода от феодализма к капитализму, когда возрастал спрос на профессиональных учителей и философов, естествоиспытателей и врачей, юристов и политиков, писателей и художников.
Происходило отдаление философии от религии, западноевропейские интеллектуалы разрабатывали пантеистическую, а потом атеистическую картину мироздания, причем изначально механистическую по своим парадигмальным позициям.
Они были выходцами из городской культуры, современниками и сподвижниками индустриализации и буржуазного переустройства Западной Европы. Они являлись выходцами в основном из третьего сословия, в силу этого — носителями особой системы ценностей — гуманизма, воспевающего человека как высшую ценность, индивидуализма, либеральных свобод.
Они стали создателями научно-философского мировоззрения, порождали идеи Просвещения и прогресса. Именно они в 18-19 решительно инициируют разрыв с традиционными ценностями.
На смену схеме: монархия — церковь — религия — аристократы
приходит новая схема: парламентская республика — университет — идеология — интеллектуалы.
Термином интеллектуалы обычно обозначают людей, профессионально занимающихся интеллектуальной (умственной) деятельностью, не претендующих, как правило, на роль носителей «высших идеалов».
Стоит отметить, что тут присутствует некоторое лукавство. Каждый интеллектуал все же является носителем определенных идеалов. Уже то, что они формировали новое мировоззрение, создавали идеи Просвещения и прогресса, продвигали их, порывали с традиционными ценностями и создавали новые идеологии, говорит об определенной картине мира, которую они видели как правильную, идеальную по сравнению с прежней, религиозной.
Другое дело, что они как правило, совершая революцию в головах, не участвовали активно, деятельно в революционных событиях.
«Кант отрубил голову Богу, а Робеспьер — королю»©
В России формирование интеллигенции начинается с реформ Петра I, для проведения которых требовались люди со специальными знаниями, первое время рекрутируемые из стран Западной Европы.
Постепенно в России начал формироваться свой слой высоко образованных людей, который и стал первым отрядом русской служилой интеллигенции. Вплоть до 30-х гг. 19 в. образованная часть российского общества практически совпадала с офицерством и чиновничеством, верой и правдой служила отечеству, т.е. интеллигенция всецело оставалась дворянской.
Первыми типично русскими интеллигентами Д. С. Лихачёв называет дворян-вольнодумцев конца XVIII века, таких как Радищев и Новиков.
Постепенно обнаруживаются значительные особенности этой социальной группы в отличающие ее от подобных на Западе.
С одной стороны, их влекут ценности Просвещения, прогресса, вольнодумства. С другой стороны, критерий занятий умственным трудом отошёл на задний план. На первый план выходят морально-нравственные требования, требования социального служения.
Почему это произошло?
В русской интеллигенции произошел своеобразный синтез ценностей модерна:
прогресс, Просвещение, свобода «от»
с традиционными ценностями, причем специфически традиционными — православными ценностями: идеи аскезы и покаяния, равенства во Христе, справедливости-правды как нравственного понятия, а не как юридического.
К слову, это одна из причин, почему часть русской интеллигенции оказалась впоследствии столь чувствительна к марксистким, социалистическим идеям. Их этическое измерение прекрасно ложилось на эти ценности, которые воплощались в идеях социального равенства, братства, справедливости.
Почему русская интеллигенция ощущала свою ответственность за судьбу народа, причем самого простого народа?
Потому что самой своей судьбой она напрямую была связана с деревней, сельскими поселениями, усадьбами, поместьями. До индустриализации и урбанизации, которую Европа переживала гораздо раньше, было еще далеко. Да и тут воздействовали православные установки заботы об общем благе, общинные ментальные ориентации.
Еще одна предпосылка — Отечественная война 1812 года и победа в ней. Российская элита, до этого отдаленная от народа даже языком, не говоря об образе жизни, оказалась с ним на одном поле боя. Весь золотой век русской культуры, все основные ценности, проявившие себя в нем, были результатом обращения элитарной культуры к народной, подпитка ею, заквашенная самим духом победы. (кем бы был Пушкин без сказок Арины Родионовны?)
В зависимости от того, что перевешивало, традиционные установки или увлеченность идеями прогресса, просвещения и переустройства мира, интеллигенция постепенно стала делиться на: охранительную, либеральную и социалистически ориентированную.

И так. Ценности служения Отечеству, народу в целом надолго определили отличие интеллигенции от образованных кругов Европы, вышедших из средней буржуазии и тесно связанных с ней своими интересами.
Свое назначение русская интеллигенция усматривала в воздействии на власть всеми доступными средствами (критическая публицистика, художественное и научное творчество, акции гражданского неповиновения) в целях повышения уровня цивилизованности власти, а позже ее либерализации. Одновременно она выступала в качестве просветителя народа, представителя его интересов во властных структурах.
Желание усидеть на двух стульях неизбежно вело к ее дистанцированию как от государства, так от народа. Со временем это стало причиной трагедии, которую Г.П.Федотов назвал отщепенством русской интеллигенции.
С декабристов начался этап сознательной, перерастающей в революционно-демократическое движение борьбы интеллигенции с самодержавием, причем в самой активной форме противостояния власти — в форме восстания.
К 60-м гг. 19 в. русская интеллигенция по своему составу перестает быть дворянской, в нее вливается массовым потоком разночинная, а в 70 -80-х гг. земская интеллигенция.
Появилась новая форма оппозиции — «уход в народ».
Это было время наиболее самоотверженного, жертвенного служения интеллигенции простому народу и драматического противостояния обществу.
Выпускники университетов, вдохновленные этими идеями уходят в народ, уезжают в глушь сельскими учителями, чтобы нести свет науки простому народу.
Главными признаками российского интеллигента стали выступать черты социального мессианства: самопожертвование, озабоченность судьбами своего отечества стремление к социальной критике, к борьбе с тем, что мешает национальному развитию; способность нравственно сопереживать «униженным и оскорбленным». Основными характеристиками русской интеллигенции в это время становятся гражданская ответственность, чувство моральной сопричастности любым событиям, интеллигенция берет на себя роль носителя общественной совести.
Но затем «практика малых дел» дополнилась террористическими действиями радикально настроенной части интеллигенции, влияние которой росло по мере развития революционного движения и усиления реакции со стороны правительства.
В конечном счете на интеллигентов смотрели с подозрением не только официальные власти, но и «простой народ», не отличавший интеллигентов от «господ».
Контраст между претензией на мессианство и оторванностью от народа приводил к культивированию среди русских интеллигентов постоянного покаяния и самобичевания.
Революционные события 1905-07 окончательно раскололи русскую интеллигенцию на два лагеря, поставив их «по разные стороны баррикад». Крушение вековой российской государственности в 1917, к чему стремилась интеллигенция, стало в значительной степени ее собственным крушением.

Оценки интеллигенции во второй половине 19 века давались противоположные, но в любом случае пафосные.
С одной стороны можно вспомнить апологетические мифы Чернышевского и Лаврова о «новых людях»» и креативно «критически мыслящих личностях», с другой стороны — их опровержения в романах о нигилистах и бесах.
Далеко не все были в восторге от русских интеллигентов, оторвавшихся от народа и развращавших его «иностранной отравой». Достаточно вспомнить суждения об интеллигентах Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого. Стали раздаваться обвинения интеллигенции в развязывании «революционных потрясений, бессмысленной, тупой гражданской войны».
Духовный водораздел здесь происходил как раз по линии сохранения православной традиции как стержня национального самосознания или сокрушения этой традиции во имя новой религии — религии прогресса, царства божия на земле.
Вторая позиция развертывалась через приобщение самих интеллигентов и тех, на кого они стремились влиять, к двум основным идеологиям — или либерализма, или коммунизма.
Столь заметная и противоречивая роль интеллигенции в социальных процессах сопровождалась бурными дискуссиями по поводу ее сущности и миссии.
В середине XIX века интеллигенцию определяли как «самосознающий народ».
Но монолитности интеллигенции не было никогда. Она всегда разделялась. В России 19 века на западников и славянофилов, на «прогрессистов» и «охранителей». Поэтому можно обнаружить очень разные суждения об интеллигенции — в широком и узком, универсальном и классовом понимании.
М.Н. Катков писал: «Вообще наша интеллигенция имеет поверхностный, подражательный и космополитический характер; она не принадлежит своему народу и, оставляя его во тьме, сама остаётся без почвы. Её понятия и доктрины большей частью чужого происхождения и не имеют никакого отношения к окружающей их действительности, а потому никто так легко не поддаётся обману и не обнаруживает столько политического легкомыслия как наши guasi мыслящие люди». Это было написано в 1880 году!
Консервативная часть дворянства считала интеллигенцию людьми недостаточно воспитанными, более низкого уровня.
В качестве представителей умственного труда воспринимали интеллигенцию большинство российских народников и марксистов. Многие публицисты отмечали, что интеллигенция является специфической чертой славянского общества.
В либеральной среде интеллигенцию отождествляли с представителями вольных профессий, рассматривали их как активную и прогрессивную часть общества, не охваченную радикальными политическими идеями.
Оригинальный взгляд на интеллигенцию представил один из лидеров российского народничества Петр Лавров. Он не употреблял термин «интеллигенция», вместо него и в его смысле — выражение «критически мыслящие личности».
П. Лавров первым высказал мысль о внесословном и внеклассовом характере интеллигенции в социологическом плане и антимещанском — в этическом.
Мещанство им рассматривалось как символ безликости, узости формы. Он считал такие черты, как культурность, образованность, формальными, внешними признаками интеллигенции.
Критически мыслящие личности характеризовались творческим подходом и активным проведением в жизнь новых форм и идеалов, направленных на самоосвобождение личности.
Многие идеи П. Лаврова об интеллигенции использовал, развил дальше известный российский публицист В. Иванов-Разумник, который определил интеллигенцию как социальную группу в отличие от интеллигентов-одиночек, которые были во все времена в любом цивилизованном обществе. Выделил такие ее черты как преемственность и непрерывность ее развития, внесословный и внеклассовый характер интеллигенции, антимещанские традиции интеллигенции как одну из сущностных черт ее морального облика.
Это очень важный момент. Интеллигенция 19го — начала 20го века, как либеральная, так и «красная» действительно была в массе своей антимещанской.
Известный российский философ Семен Франк определял термин «интеллигенция» как идеальное собирательное название людей, которые были наполнены оригинальной духовной жизнью и стремились к верховенству индивидуализма в противовес мещанству. Такая дефиниция, согласно С. Франку, соответствовала пониманию интеллигенции в широком смысле.
Интеллигенция в узком смысле воспринималась им как социальная группа тесно сплоченных и психологически однородных «отщепенцев и политических радикалов».
Схожую характеристику интеллигенции России дал философ Николай Бердяев, который считал ее идеологической, а не профессиональной группой.
Интеллигенция, согласно Н. Бердяеву, напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим мировоззрением, нравами и обычаями и даже своеобразным физическим обликом, которым она отличалась от представителей других социальных групп.
Обозначенные черты Н. Бердяев относил в первую очередь к радикальной, революционной интеллигенции. Он подчеркивал также наличие таких специфических черт русской интеллигенции, как беспочвенность, разрыв со всяким сословным бытом и традициями, постоянное увлечение различными идеями и умение жить исключительно ими.
Благодаря группе русских философов Серебряного Века, авторов нашумевшего сборника «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» (1909), интеллигенция стала определяться в первую очередь через противопоставление официальной государственной власти. При этом понятия «образованный класс» и «интеллигенция» были частично разведены — не любой образованный человек мог быть отнесен к интеллигенции, а лишь тот, который критиковал правительство и систему власти.
Таким образом, патетическая линия в понимании интеллигенции, сформировавшаяся в 19-начале 20 веков может быть выражена следующим определением: интеллигенция — это образованная, критически мыслящая часть общества, социальная функция которой однозначно связывалась с активной оппозицией самодержавию и защитой интересов народа. Главной чертой сознания интеллигенции признавались творчество культурно-нравственных ценностей (форм) и приоритет общественных идеалов, ориентированных на всеобщее равенство и интересы развития человека.
В конечном счете в ходе революционных событий 1917 г, Русский народ, по словам И.А.Ильина, выдал свою интеллигенцию на поругание и растерзание.
Новому обществу не нужна стала креативно «критически мыслящая личность», а государству интеллектуальная оппозиция; место прежней интеллигенции в социальной структуре заняли служащие, учителя, врачи, инженеры, деятели науки и искусства, которые в рамках официального марксизма рассматривались в качестве социальной прослойки и именовались народной интеллигенцией.
И тем не менее зададимся вопросом: была ли преемственность меду дореволюционной и советской интеллигенцией?

Для ответа на этот вопрос вновь необходимо обратиться к истокам.
Проект Просвещения, порожденный западными интеллектуалами и в последствии породивший восточнославянскую, российскую интеллигенцию, нес в себе линейную, механистическую картину мира.
Интеллектуалы и интеллигенты постепенно отдаляются от традиционных ценностей, в которых мир рассматривается как живой, целостный, а человек как его часть.
Отсюда установки на дистанцирование от мира, выявление его несовершенств, установка, что его можно и следует усовершенствовать.
Если китайский, индийский или даже древнегреческий мудрец исходили из идеи, что усовершенствовать мир — это значит усовершенствовать себя, исправить свое знание о мире в случае, если оно не обнаруживает его правильность и гармонию, то носители интеллигентского сознания начинают дрейф в сторону установок, что их образованность, научные взгляды есть основание видеть себя достаточно совершенными для того, чтобы вынашивать проекты улучшения мира, и даже исправления неправильного народа на основе правильного знания о том, каким должен быть правильный мир и правильный народ.
Действительно, по мере развития научного знания о мире, нарастала уверенность, что познающий субъект может изменить любой объект, будь то природа, общество или другой человек.
Интеллигент в России рассматривается как образованный человек, соединяющий в себе развитый интеллект с высокими морально-нравственными качествами.
Но здесь возникало противоречие: с этической стороны человек оставался интеллигентом в той мере, в какой сохранял в себе по сути дела традиционные ценности, прежде всего христианские ценности любви к ближнему. Но постепенно возникла возможность вполне рационального убеждения в том, что ближние не всегда знают, что для них лучше. Поэтому, из любви к ним мы изменим их самих (мы лучше знаем, что для них лучше) и общество, в котором они живут.
И возникает трагический разрыв между образованностью и ценностями человечности. Вторые мешают знаниям воплотиться в полной мере. Их приходится отодвинуть.
В конце 19 века порождается феномен русской псевдоинтеллигентности: с образованностью все в порядке, но ценностная сфера трансформируется в угоду идее прогресса. В ней есть любовь Абстрактная любовь к светлому будущему, к лучшей жизни для людей — любовь мечтательная, абстрактная, беспощадная. Это предельно выразилось в деятельности русских террористов-бомбистов, пламенных революционеров.
В советской интеллигенции вполне можно было наблюдать соединение образованности с нравственными установками.
Причина этого в том, что в значительной степени красный проект, который начинался как заимствование марксистских западных идей построения более прогрессивного социалистического строя в некоторой , а может и значительной степени, стал проектом возвращения в те отношения, в которых происходило в новых формах восстановление традиционных ценностей, таких как: любовь к отечеству, духовное самосовершенствование (достаточно вспомнить моральный Кодекс строителя коммунизма)
По сути дела, это была восточно-славянской традиционной культуры увернуться от ценностей
капитализма-либерализма-позитивизма-прагматизма, сохранить традиционные ценности, придав им новую форму.
Как следствие, часть старой интеллигенции, принявшей советский проект и новой, выходцев из народа, добавившие к традиционным ценностям образованность, сохраняется в своей подлинности. Эта небольшая числом, но большая умением, советская интеллигенция задала ряд потрясающе положительных особенностей советской культуры.

* * *

В безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции — ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции.

После пугачевщины и до этой революции все русские политические движения были движениями образованной и привилегированной части России. Такой характер совершенно явственно присущ офицерской революции декабристов.

Бакунин в 1862 г. думал, что уже тогда началось движение социальное и политическое в самых народных массах. Когда началось движение, прорвавшееся в 1905 г. революцией, об этом можно, пожалуй, долго и бесконечно спорить, но когда Бакунин говорил в 1862 г.: «Многие рассуждают о том, будет ли в России революция или не будет, не замечая того, что в России уже теперь революция», и продолжал: «В 1863 году быть в России страшной беде, если царь не решится созвать всенародную земскую думу»— то он, конечно, не думал, что революция затянется более чем на сорок лет.

Только в той революции, которую пережили мы, интеллигентская мысль соприкоснулась с народной — впервые в русской истории в таком смысле и в такой форме.

Революция бросилась в атаку на политический строй и социальный уклад самодержавно-дворянской России.

Дата 17 октября 1905 года знаменует собой принципиальное коренное преобразование сложившегося веками политического строя России. Преобразование это произошло чрезвычайно быстро в сравнении с тем долгим предшествующим периодом, когда вся политика власти была направлена к тому, чтобы отрезать нации все пути к подготовке и осуществлению этого преобразования. Перелом произошел в кратковременную эпоху доверия и был, конечно, обусловлен банкротством внешней политики старого порядка.

Быстрота, с которой разыгралось в особенности последнее действие преобразования, давшее под давлением стихийного порыва, вдохновлявшего всеобщую стачку, акт 17 октября, подействовала опьяняюще на интеллигенцию. Она вообразила себя хозяином исторической сцены, и это всецело определило ту «тактику», при помощи которой она приступила к осуществлению своих идей. Общую характеристику этих идей мы уже дали. В сочетании этой тактики с этими идеями, а вовсе не в одной тактике — ключ к пониманию того, что произошло.

Актом 17 октября по существу и формально революция должна была бы завершиться. Невыносимое в национальном и государственном смысле положение вещей до 17 октября состояло в том, что жизнь народа и развитие государства были абсолютно замкнуты самодержавием в наперед установленные границы. Все, что не только юридически, но и фактически раздвигало или хотя бы угрожало в будущем раздвинуть эти границы, не терпелось и подвергалось гонению. Я охарактеризовал и заклеймил эту политику в предисловии к заграничному изданию знаменитой записки Витте о самодержавии и земстве. Крушение этой политики было неизбежно, и в связи с усложнением общественной жизни и с войной оно совершилось, повторяем, очень быстро.

В момент государственного преобразования 1905 года отщепенские идеи и отщепенское настроение всецело владели широкими кругами русских образованных людей. Исторически, веками слагавшаяся власть должна была пойти насмарку тотчас после сделанной ею уступки, в принципе решавшей вопрос о русской конституции. Речь шла о том, чтобы, по подлинному выражению социал-демократической публицистики того времени, «последним пинком раздавить гадину». И такие заявления делались тогда, когда еще не было созвано народное представительство, когда действительное настроение всего народа и, главное, степень его подготовки к политической жизни, его политическая выдержка никому еще не были известны. Никогда никто еще с таким бездонным легкомыслием не призывал к величайшим политическим и социальным переменам, как наши революционные партии и их организации в дни свободы. Достаточно указать на то, что ни в одной великой революции идея низвержения монархии не являлась наперед выброшенным лозунгом. И в Англии XVII века, и во Франции XVIII века ниспровержение монархии получилось в силу рокового сцепления фактов, которых никто не предвидел, никто не призывал, никто не «делал».

Недолговечная английская республика родилась после веков существования парламента в великой религиозно-политической борьбе усилиями людей, вождь которых является, быть может, самым сильным и ярким воплощением английской государственной идеи и поднял на небывалую высоту английскую мощь. Французская монархия пала вследствие своей чисто политической неподготовленности к тому государственному перевороту, который она сама начала. А основавшаяся на ее месте республика, выкованная в борьбе за национальное бытие, как будто явилась только для того, чтобы уступить место новой монархии, которая в конце концов пала в борьбе с внешними врагами. Наполеон I создал вокруг себя целую легенду, в которой его личность тесно сплелась с идеей мощи и величия государства, а восстановленная после его падения династия была призвана и посажена на престол чужеземцами и в силу этого уже с самого начала своей реставрации была государственно слаба. Но Бурбоны, в лице Орлеанов, конечно, вернулись бы на французский трон после 1848 года, если бы их не предупредил На-полеонид, сильный национально-государственным обаянием первой Империи. Падение же Наполеона III на этой подготовленной к государственным переворотам почве было обусловленно полным, беспримерным в истории военным разгромом государства. Так, в новейшей французской истории почти в течение целого столетия продолжался политический круговорот от республики к монархии и обратно, круговорот, полный великих государственных событий.

Чужой революционный опыт дает наилучший комментарий к нашему русскому. Интеллигенция нашла в народных массах лишь смутные инстинкты, которые говорили далекими голосами, сливавшимися в какой-то гул. Вместо того, чтобы этот гул претворить систематической воспитательной работой в сознательные членораздельные звуки национальной личности, интеллигенция прицепила к этому гулу свои короткие книжные формулы. Когда гул стих, формулы повисли в воздухе.

В ту борьбу с исторической русской государственностью и с «буржуазным» социальным строем, которая после 17 октября была поведена с еще большею страстностью и в гораздо более революционных формах, чем до 17 октября, интеллигенция внесла огромный фанатизм ненависти, убийственную прямолинейность выводов и построений и ни грана — религиозной идеи.

Религиозность или безрелигиозность интеллигенции, по-видимому, не имеет отношения к политике. Однако только по-видимому. Не случайно, что русская интеллигенция, будучи безрелигиозной в том неформальном смысле, который мы отстаиваем, в то же время была мечтательна, неделовита, легкомысленна в политике. Легковерие без веры, борьба без творчества, фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоговения — словом, тут была и есть налицо вся форма религиозности без ее содержания. Это противоречие, конечно, свойственно по существу всякому окрашенному материализмом и позитивизмом радикализму. Но ни под одной живой исторической силой оно не тяготело и не тяготеет в такой мере, как над русской интеллигенцией. Радикализм или максимализм может находить себе оправдание только в религиозной идее, в поклонении и служении какому-нибудь высшему началу. Во-первых, религиозная идея способна смягчать углы такого радикализма, его жесткость и жестокость.

Но, кроме того, и это самое важное, религиозный радикализм апеллирует к внутреннему существу человека, иОо с религиозной точки зрения проблема внешнего устроения жизни есть нечто второстепенное. Поэтому как бы решительно ни ставил религиозный радикализм политическую и социальную проблему, он не может не видеть в ней- проблемы воспитания человека. Пусть воспитание это совершается путем непосредственного общения человека с Богом, путем, так сказать, надчеловеческим, но все-таки это есть воспитание и совершенствование человека, обращающееся к нему самому, к его внутренним силам, к его чувству ответственности.

Наоборот, безрелигиозный максимализм, в какой бы то ни было форме, отметает проблему воспитания в политике и в социальном строительстве, заменяя его внешним устроением жизни.

Говоря о том, что русская интеллигенция идейно отрицала или отрицает личный подвиг и личную ответственность, мы, по-видимому, приходим в противоречие со всей фактической историей служения интеллигенции народу, с фактами героизма, подвижничества и самоотвержения, которыми отмечено это служение. Но нужно понять, что фактическое упражнение самоотверженности не означает вовсе признания идеи личной ответственности, как начала, управляющего личной и общественной жизнью. Когда интеллигент размышлял о своем долге перед народом, он никогда не додумывался до того, что выражающаяся в начале долга идея личной ответственности должна быть адресована не только к нему, интеллигенту, но и к народу, т. е. ко всякому лицу, независимо от его происхождения и социального положения. Аскетизм и подвижничество интеллигенции, полагавшей свои силы на служение народу, несмотря на всю свою привлекательность, были, таким образом, лишены принципиального морального значения и воспитательной силы.

Это обнаружилось с полною ясностью в революции. Интеллигентская доктрина служения народу не предполагала никаких обязанностей у народа и не ставила ему самому никаких воспитательных задач. А так как народ состоит из людей, движущихся интересами и инстинктами, то, просочившись в народную среду, интеллигентская идеология должна была дать вовсе не идеалистический плод. Народническая, не говоря уже о марксистской, проповедь в исторической действительности превращалась в разнуздание и деморализацию.

Вне идеи воспитания в политике есть только две возможности: деспотизм или охлократия. Предъявляя самые радикальные требования, во имя их призывая народ к действиям, наша радикальная интеллигенция совершенно отрицала воспитание в политике и ставила на его место возбуждение. Но возбуждение быстро сыграло свою роль и не могло больше ничего дать. Когда оно спало, момент был пропущен, и воцарилась реакция. Дело, однако, вовсе не в том только, что пропущен был момент.

В настоящее время отвратительное торжество реакции побуждает многих забывать или замалчивать ошибки пережитой нами революции. Не может быть ничего более опасного, чем такое забвение, ничего более легкомысленного, чем такое замалчивание. Такому отношению, которое нельзя назвать иначе, как политическим импрессионизмом, необходимо противопоставить подымающийся над впечатлениями текущего момента анализ морального существа того политического кризиса, через который прошла страна со своей интеллигенцией во главе.

Чем вложились народные массы в этот кризис? Тем же, чем они влагались в революционное движение XVII и XVIII веков, своими социальными страданиями и стихийно выраставшими из них социальными требованиями, своими инстинктами, аппетитами и ненавистями. Религиозных идей не было никаких. Это была почва чрезвычайно благодарная для интеллигентского безрелигиозного радикализма, и он начал оперировать на этой почве с уверенностью, достойною лучшего применения.

Прививка политического радикализма интеллигентских идей к социальному радикализму народных инстинктов совершилась с ошеломляющей быстротой. В том, как легко и стремительно стала интеллигенция на эту стезю политической и социальной революционизации исстрадавшихся народных масс, заключалась не просто политическая ошибка, не просто грех тактики. Тут была ошибка моральная. В основе тут лежало представление, что «прогресс» общества может быть не плодом совершенствования человека, а ставкой, которую следует сорвать в исторической игре, апеллируя к народному возбуждению.

Политическое легкомыслие и неделовитость присоединились к этой основной моральной ошибке. Если интеллигенция обладала формой религиозности без ее содержания, то ее «позитивизм», наоборот, был чем-то совершенно бесформенным. То были «положительные», «научные» идеи без всякой истинной положительности, без знания жизни и людей, «эмпиризм» без опыта, «рационализм» без мудрости и даже без здравого смысла.

Революцию делали плохо. В настоящее время с полною ясностью раскрывается, что в этом делании революции играла роль ловко инсценированная провокация. Это обстоятельство, однако, только ярко иллюстрирует поразительную неделовитость революционеров, их практическую беспомощность, но не в нем суть дела. Она не в том, как делали революцию, а в том, что ее вообще делали. Делали революцию в то время, когда вся задача состояла в том, чтобы все усилия сосредоточить на политическом воспитании и самовоспитании. Война раскрыла глаза народу, пробудила национальную совесть, и это пробуждение открывало для работы политического воспитания такие широкие возможности, которые обещали самые обильные плоды. И вместо этого что же мы видели? Две всеобщие стачки с революционным взвинчиванием рабочих масс (совет рабочих депутатов!), ряд военных бунтов, бессмысленных и жалких, московское восстание, которое было гораздо хуже, чем оно представилось в первый момент, бойкот выборов в первую думу и подготовка (при участии провокации!) дальнейших вооруженных восстаний, разразившихся уже после роспуска Государственной думы. Все это должно было терроризировать и в конце концов смести власть. Власть была действительно терроризирована. Явились военно-полевые суды и бесконечные смертные казни. И затем государственный испуг превратился в нормальное политическое состояние, в котором до сих пор пребывает власть, в котором она осуществила изменение избирательного закона,— теперь потребуются годы, чтобы сдвинуть страну с этой мертвой точки.

Итак, безрелигиозное отщепенство от государства, характерное для политического мировоззрения русской интеллигенции, обусловило и ее моральное легкомыслие, и ее неделовитость в политике.

Что же следует из такого диагноза болезни? Прежде всего—и это я уже подчеркнул выше—вытекает то, что недуг заложен глубоко, что смешно, рассуждая о нем, говорить о политической тактике. Интеллигенции необходимо пересмотреть все свое миросозерцание и в том числе подвергнуть коренному пересмотру его главный устой — то социалистическое отрицание личной ответственности, о котором мы говорили выше. С вынутием этого камня — а он должен быть вынут — рушится все здание этого миросозерцания.

При этом самое положение «политики» в идейном кругозоре интеллигенции должно измениться. С одной стороны, она перестанет быть той изолированной и независимой от всей прочей духовной Жизни областью, которою она была до сих пор. Ибо в основу и политики ляжет идея не внешнего устроения общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека. А с другой стороны, господство над всей прочей духовной жизнью независимой от нее политики должно кончиться.

К политике в умах русской интеллигенции установилось в конце концов извращенное и в корне противоречивое отношение. Сводя политику к внешнему устроению жизни — чем она с технической точки зрения на самом деле и является,— интеллигенция в то же время видела в политике альфу и омегу всего бытия своего и народного (я беру тут политику именно в широком смысле внешнего общественного устроения жизни). Таким образом, ограниченное средство превращалось во всеобъемлющую цель — явное, хотя и постоянно в человеческом обиходе встречающееся извращение соотношения между средством и целью.

Подчинение политики идее воспитания вырывает ее из той изолированности, на которую политику необходимо обрекает «внешнее» ее понимание.

Нельзя политику, так понимаемую, свести просто к состязанию общественных сил, напр., к борьбе классов, решаемой в конце концов физическим превосходством. С другой стороны, при таком понимании невозможно политике во внешнем смысле подчинять всю духовную жизнь.

Воспитание, конечно, может быть понимаемо тоже во внешнем смысле. Его так и понимает тот социальный оптимизм, который полагает, что человек всегда готов, всегда достаточно созрел для лучшей жизни, и что только неразумное общественное устройство мешает ему проявить уже имеющиеся налицо свойства и возможности. С этой точки зрения «общество» есть воспитатель, хороший или дурной, отдельной личности. Мы понимаем воспитание совсем не в этом смысле «устроения» общественной среды и ее педагогического воздействия на личность. Это есть «социалистическая» идея воспитания, не имеющая ничего общего с идеей воспитания в религиозном смысле. Воспитание в этом смысле совершенно чуждо социалистического оптимизма. Оно верит не в устроение, а только в творчество, в положительную работу человека над самим собой, в борьбу его внутри себя во имя творческих задач…

Кирилл Кобрин: И в завершение программы – российская тема. Какую роль играет сегодня интеллигенции в обществе? Согласно данным социологических исследований, сами жители страны не склонны высоко оценивать эту роль. Однако известно, что на городских площадях и улицах в дни протестных акций последнего времени были, прежде всего, люди с высшим образованием, в том числе писатели, музыканты, ученые и журналисты, которых, безусловно, можно отнести к этой социальной группе. Как складываются взаимоотношения интеллигенции и государственной власти? Чем отличается ситуация в России и в США? Рассказывает Вероника Боде.
Вероника Боде: Для начала посмотрим, кого относят россияне к интеллигенции. Возьмем данные Аналитического Центра Юрия Левады. На первых местах в списке групп, названных респондентами, — профессора, академики и другие ученые, учителя, писатели и врачи. Далее следуют журналисты и представители творческих профессий: например, художники и артисты. 26% граждан относят к интеллигенции просто людей с высоким уровнем образования, 24% говорят, что это порядочные люди, у которых есть совесть, а 6% отмечают, что это просто независимые люди с независимыми взглядами. Как мы видим, представления об интеллигенции в обществе не вполне четкие. Вот комментарий Бориса Дубина, заведующего отделом социально-политических исследований Центра.
Борис Дубин: Что такое интеллигенция сегодня, не очень понятно. И похоже, что россияне как-то реагируют на эту неопределенность. Есть с одной стороны, особенно у более образованной части россиян, некоторая ностальгическая тоска по роли, которую как будто бы играла интеллигенция, например, на рубеже 80-90 годов прошлого века или еще в более давние времена, скажем, 60-е. Но при этом есть сознание того, что сегодня интеллигенция мало что значит и довольно слабое представление о том, кто может представлять интеллигенцию и быть в этом смысле хоть каким-то ориентиром, авторитетом для более широких слоев населения. Я думаю, что и само представление об интеллигенции, если мы имеем в виду сегодняшних людей – это, конечно, представление советское. Вряд ли у них есть какое-то твердое представление об интеллигенции 19 века, хотя интеллигенция была интеллигенцией именно тогда. А вот советская интеллигенция, с одной стороны, какое место она занимала в жизни, прежде всего учителя, библиотекари, люди культуры, которые представляли себе, что важно, что неважно, а с другой стороны, конечно, легенда интеллигенции о самой себе была чрезвычайно важна, особенно в переходные периоды, когда прежде жесткая власть становилась чуть более мягкой, в периоды оттепели, перестройки. В этот момент люди, обладающие знаниями о культуре, представлениями об истории, о человеческом поведении, о том, что такое общество, добро, зло, предполагалось, что эти люди играют чрезвычайно важную роль. Похоже, что к нынешнему дню представление о том, что есть такая группа, у которой есть ответы на такого рода вопросы, и вообще эти вопросы имеют какую-то важность, похоже, что в большинстве групп населения таких представлений нет.
Вероника Боде: С социологом Борисом Дубинным во многом согласен Владимир Римский, заведующий отделом социологии Фонда ИНДЕМ. Вот его взгляд на роль интеллигенции в обществе.
Владимир Римский: Наша российская интеллигенция за последние годы практически стала невлиятельной. И я это связываю с развитием рыночных отношений в нашей стране, когда рациональные отношения между людьми стали доминировать. То есть какие-то ценности, идеалы, которые в норме должны утверждать представителей интеллигенции, они потерялись среди краткосрочных целей материального благосостояния, статусных позиций в обществе, в государстве. И мы не видим того, что когда-то в советское время и в 19 век, кстати, тоже было, что представители нашей российской интеллигенции определяют состояние сознания социума. Вот сейчас они не определяют состояние сознания, а определяют это состояние сознания скорее разные коммерческие структуры. Должны быть некоторые вечные ценности, и это ценности не рыночные. Вот их как раз интеллигенция должна отстаивать и утверждать. Но она тоже скорее размывается, часть ее становится интеллектуалами в западном понимании, то есть они идут на службу либо частному бизнесу, либо государству. Получается, что снова в их деятельности начинает доминировать эта же рыночная рациональность вместо следования ценностям и идеалам нерыночного типа. Для нас, для нашего социума, на мой взгляд, это чрезвычайно негативная тенденция, потому что она не позволяет нам выработать какую-то общую стратегию развития страны, какие-то общие интересы, общие идеалы, ради которых мы живем, мы воспитываем детей.
Вероника Боде: Отмечает социолог Владимир Римский. Только 4% опрошенных Левада-Центром полагают, что интеллигенция в России играет очень большую роль. При этом 22% уверены, что она вообще никакой роли в обществе не играет. Среди других общественных институтов эта социальная группа на одном из последних мест по своей значимости для граждан. А более половины респондентов заявляют, что интеллигенция в нынешней России практически исчезла. Тем не менее, известно, что именно люди с высшим образованием составляли подавляющее большинство на московских митингах последнего времени. Так, по данным Левада-Центра, на Большой Якиманке и на Болотной площади 4 февраля таких было 63%, а 7% участников акции имели даже по 2 высших образования. Можно ли, по мнению социолога Бориса Дубина, сделать из этого вывод о возрастании роли интеллигенции в обществе?
Борис Дубин: Я бы думал, что это все-таки не интеллигенция, это более подготовленная, более квалифицированная, более образованная, но образованная не интеллигентским образом, часть городского населения страны. Да, конечно, среди авторитетов, тех людей, которые выходили на митинги, люди, которые могли бы влиять на их взгляды, в широком смысле слова это люди культуры. Но я бы не назвал, я думаю, что может быть сами бы эти люди не назвали бы себя интеллигентами. Видимо, это какая-то новая форма, новая формация, для которой пока нет слов. Но я думаю, что и по своему пониманию, и по своей подготовке все-таки это не те люди, которые, например, образовывали ядро шестидесятников. Все-таки это другие времена, другие люди. Все эти люди так или иначе был отмечены влиянием средств массовой коммуникации, влиянием интернета. Дело не в новой технологии, а дело в иных типах отношений, иных типах солидарности, иных типах связей между людьми.
Вероника Боде: При этом часть представителей того, что в Советском Союзе называлось творческой интеллигенцией, стали доверенными лицами Владимира Путина в его предвыборной кампании. Как вы это оцениваете?
Борис Дубин: Вопрос художник и власть, «с кем вы, мастера культуры?» – традиционный советский вопрос. Довольно парадоксально, что в такие глубоко постсоветские времена, как 2012 год, опять проблема принимает тот же характер. Это значит, что социум не дифференцировался, что по-прежнему он представляет собой такой слипшийся ком, и этот ком слипся вокруг власти. И ее расположение, и готовность не просто с ней сотрудничать, а я бы сказал, исполнять в некотором смысле ее поручения, если не сказать – приказания, в общем важнее, чем самостоятельность, свобода, соревнование. Мастера культуры делают свой выбор, они уже его сделали. Посмотрим, что из этого выбора дальше выйдет.
Вероника Боде: Социолог Борис Дубин, Левада-Центр. «Советские интеллектуалы и политическая власть» — так называлась книга социолога Владимира Шляпентоха, которая вышла в США в 1990-м году. Вопрос об отношениях, скажем, деятелей культуры с государством актуален и сегодня, ведь часть таких людей ходит на митинги протеста, в то время как многие другие стали доверенными лицами Владимира Путина в его предвыборной кампании. В чем разница между советской ситуацией и нынешней? – спросила я профессора Шляпентоха.
Владимир Шляпентох: Интеллигенция в советские времена всегда боролась за свободу самовыражения, против контроля над ней со стороны партии, со стороны КГБ. Конечно, сам факт стремления к самовыражению делает интеллигенцию всегда сторонницей свободы. Я имею в виду нонконформистскую интеллигенцию, которая отказывалась от прямого и активного сотрудничества с властью. Это было и тогда, это есть и сейчас. Что резко отличает положение советской интеллигенции и нынешней интеллигенцией: над советской интеллигенцией всегда висел ГУЛАГ, репрессии со стороны государства. Что является наиболее важным фактором в жизни современной интеллигенции – это возможность уехать из страны, возможность переехать на Запад навсегда или ездить на Запад регулярно, сотрудничать с западными организациями. И эта открытость общества, которая является важнейшей ценностью после коммунистического периода, она сделала интеллигенцию более покладистой в отношении современной власти в стране. У представителей интеллигенции всегда есть выход какой-то. Поэтому нынешняя интеллигенция не воюет с этой властью так сильно, как она воевала в прошлом.
Вероника Боде: А какова в этом смысле ситуация в США, в каких отношениях находятся там власть и интеллектуалы?
Владимир Шляпентох: Видите ли, по определению интеллектуалы должны быть критичны по отношению к власти. Недостойно интеллектуалам поддерживать власть, прислуживать власти. Отсюда и такой резкий крен в Америке среди преподавателей и так далее в сторону либерализма, сейчас в сторону довольно резкой критики капитализма, резкой критики рыночной системы. Интеллигенция по определению критична, она критична в Англии, она критична в особенности во Франции. Вообще говоря, позорно для интеллектуала быть пропагандистом власти.
Вероника Боде: Так думает профессор Мичиганского университета Владимир Шляпентох. Историк, политолог, доктор философии Алексей Кара-Мурза отмечает, что интеллигенция играла важную роль в жизни России в девятнадцатом и начале двадцатого века. В советские годы эта социальная группа надолго ушла в тень, причем от старой, дореволюционной интеллигенции вообще мало что осталось. А вот в перестройку интеллигенция, по определению эксперта, на некоторое время просто-напросто приходит к власти над умами. Согласен ли Алексей Кара-Мурза с тем, что значение интеллигенции вновь возросло буквально в последние месяцы?
Алексей Кара-Мурза: Если посмотреть на социальный состав этих рассерженных горожан, которые выходят на многотысячные манифестации за честные выборы, я там видел достаточно многих людей, которых принято относить к свободным профессиям и к интеллигенции, в том числе – это и преподаватели вузов, это и молодая интеллигенция в лице студенчества, это научные сотрудники и так далее. Но я думаю, что это средний класс в целом поднял голову и начал организовываться. Потому что очень много людей, кто работает наемными менеджерами в фирмах, это и руководители среднего звена — это скорее интеллигенция в широком смысле, это культурный класс, это люди, которые переросли наше патерналистское сознание, хотели бы взять судьбу российского развития в том числе и в свои руки. Это граждане. Я бы сказал, что интеллигенция сейчас потихонечку входит в понятие средних слоев и гражданское сословие, которое тоже не сразу вырабатывается. Потому что переход от подданных к гражданам – это отдельный серьезный вопрос. Интеллигенция стала одной из заквасок этого нового российского гражданского состояния.
Я думаю, что интеллигенция в значительной степени – это культурный авангард нации. И все мировые процессы подсказывают, что иначе и быть не может. Именно культурный класс идет в авангарде модернизации, он подтягивает за собой потом основную массу населения. И бывают другие общества, более примитивные, архаичные, где во главе стоит бюрократия, где скорее действует принцип не мысли и творчества, а старинный принцип, в том числе наш – держать и не пущать. Эти страны, конечно, отстают в конкуренции. И думаю, что если нас ожидает какой-то прогресс и модернизация в ближайшие десятилетия, то можно гарантировать: он либо пройдет во главе с русским культурным классом, либо мы так и останемся в консервированном состоянии, и тогда нами будут руководить люди необразованные, люди послушные, умеренные, аккуратные, к сожалению, одновременно с этим весьма и весьма коррумпированные, выступающие за статус-кво, а не за модернизацию России.
Вероника Боде: Это был Алексей Кара-Мурза, заведующий отделом социальной философии Института философии РАН. Интересно, что, задав на форуме программы «Общественное мнение» вопрос о роли интеллигенции в обществе, я не получила за неделю ни одного ответа. И все-таки я не думаю, что этот вопрос неактуален. Просто похоже, что восприятие интеллигенции в обществе, сам термин «интеллигенция», равно как и сама эта социальная группа, переживают сейчас серьезные метаморфозы. Впрочем, то же самое можно сказать и о российском обществе в целом.

ФИЛОСОФИЯ И ПОЛИТОЛОГИЯ

УДК 1:323(470)

ФЕНОМЕН РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ И МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ

В.В. Волков,

кандидат философских наук, доцент кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин, Военно-морской инженерный институт

ВЕСТНИК. 2005. № 10

Одним из последствий межформационной революционной модернизации явилось возникновение и развитие русского образованного общества. Оно, по И. Аксакову, было представительством всех сословий, образованной частью населения страны, не включенной в бюрократические структуры, при руководящей роли дворянства.

«Общество» — это такой социальный организм, который как бы располагался между народом и властью. Он родился как прямой результат социокультурного раскола российского социума, идущего со времен Петра I, и был неотъемлемым атрибутом российской модернизации, чутко реагируя в своем развитии на все её циклы. «Общество» изначально было светским, дворянским и элитарным, но постепенно включало в себя новые социальные прослойки. Являясь во многом порождением власти, оно постепенно превращалось в параллельную структуру, всё более уходящую в оппозицию1.

Американская исследовательница В. Бройдо утверждала, что образованные русские люди «сформировали новую социальную силу в жизни страны, и в этом смысле их можно назвать классом. Это был, конечно, неоднородный класс, не все его члены интересовались идеями или политикой, но те, кто интересовался, образовали «интеллигенцию»»2.

При рассмотрении проблемы интеллигенции возникает важный методологический вопрос: Исходя из какого признака следует определять данное понятие? Современный социологический подход чаще всего рассматривает интеллигенцию как «общественный слой людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом, развитием и распространением культуры»3. Причем в этот слой включаются как индивидуалы, так и пролетарии умственного труда, что, на наш взгляд, затушевывает классовые различия между двумя группами интеллектуалов. Поэтому использование термина «интеллигенция» в данном значении представляется не вполне обоснованным. И, кроме того, во второй половине XIX — начале XX в. он был весьма многозначным. Под интеллигенцией современники понимали и лиц, выделяющихся образованием, и представителей интеллигентных профессий — студентов, учителей, писателей, политических деятелей, и «лиц, добывающих средства существования продажей своей умственной (интел-

лектуальной) силы или продуктов её»4. Нередко этот термин использовался для обозначения людей, живущих «интеллигентно», ведущих определенный образ жизни. Очень часто понятие «интеллигенция» употреблялось для характеристики «отчужденных» интеллектуалов, находящихся в оппозиции режиму. Например, журнал «Свобода», выходивший в Женеве, имел специальный подзаголовок: «Политический орган русской интеллигенции». Авторы не отождествляли себя с «нигилистами», но утверждали, что для интеллигенции злейшим и опаснейшим врагом является царское правительство5. Революционные силы 60 — 70-х гг. XIX в. главный признак интеллигента видели в наличии «идей служения народу»6. В либеральных же кругах под интеллигенцией понимали наиболее образованный и поэтому наиболее ценный и активный слой общества, являвшийся творцом национального прогресса.

Наиболее близкое к адекватному понимание феномена русской интеллигенции второй половины XIX — начала XX в. представил Н.А. Бердяев. Говоря об отличии западного «intellectuels» от русской интеллигенции, он утверждал, что к ней могли принадлежать люди и не занимающиеся профессионально интеллектуальным трудом. Это наблюдение Н.А. Бердяева полностью подтверждается существованием такого специфического слоя, как «рабочая интеллигенция». Кроме того, по мнению Н.А. Бердяева, многие русские интеллектуалы по своему менталитету и нравам не могли быть причислены к интеллигенции, так как «интеллигенция была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической группировкой, образовавшейся из разных социальных классов, сначала по преимуществу из более культурной части дворянства, позже из сыновей священников и диаконов, из мелких чиновников, из мещан и, после освобождения, из крестьян»7 .

Сходную трактовку интеллигенции давал видный английский историк X. Ситон-Уотсон. Русская интеллигенция, писал он, не равнозначна «профессиональному классу» в западном смысле слова. Принадлежность к умственному труду не была решающим признаком русского интеллигента. По мнению историка, интеллигент в России — фигура оппозиционная, противостоящая и старому политическому режиму, и невежественным народным массам8. Другой западный исследователь, В. Нагирный, также считал, что исторически достоверное понятие «интеллигенция» охватывало идеологизированных лиц интеллектуальных профессий9.

На наш взгляд, русская интеллигенция второй половины XIX — начала XX в. — это специфический промежуточный слой образованных людей, включавший представителей всех социальных классов и сословий, занявших активную жизненную позицию. По сути дела, русская интеллигенция стала

своеобразным социокультурным преломлением российской переходной многоукладное™, отражением анклавно-конгломератного характера экономического строя страны. Это выражалось, во-первых, в том, что в ней с самого начала обозначилось несинтезируемое конгломератное сосуществование трех идеологических направлений: консервативного, либерального и революционного (народнического и марксистского), и, во-вторых, в особой социокультурной (статус и ментальность) маргинальности и оторванности интеллигенции от народа, выдвинувших её социальных групп, бюрократии и даже самого образованного общества10.

Появление интеллигенции было связано с целым рядом объективных и субъективных обстоятельств.

Петровские преобразования, породив социокультурный раскол русского социума, стали важнейшей предпосылкой формирования русского образованного общества, а впоследствии — и русской интеллигенции. Однако непосредственный толчок появлению этого слоя дала политика «просвещенного абсолютизма», которая положила начало дворянскому потоку интеллигенции. «Если Петр I, -писал американский историк М. Рэн, — начал административную и технологическую вестернизацию России, то Екатерина II повела интенсивную европеизацию русской мысли…». Именно такая «интеллектуальная вестернизация», считал он, заложила «основы для либерального и радикального движений следующего столетия»11.

«Интеллектуальная вестернизация», при всем её значении, никогда не привела бы к этим последствиям без мероприятий по освобождению от обязательной службы дворянского сословия. Именно Манифест о вольности дворянской 1762 г. сыграл решающую роль в его преображении. Во-первых, дворянство получило досуг, необходимый для умственной и общественной деятельности, что не замедлило сказаться на общей социокультурной ситуации в образованном обществе. Помещики зажили новой общественной жизнью. Заметно расширился их кругозор. Появились большие домашние библиотеки. В провинции стали выписываться газеты и журналы. Начались споры на литературные и философские темы. Провинциальное дворянство получило возможность просматривать спектакли, слушать концерты, участвовать в балах. Активизировалось участие дворянства в местном самоуправлении. Постоянное общение привело к возникновению жизнерадостного и динамичного типа личности.

Во-вторых, после выхода продворянских освободительных законов дворяне внутренне раскрепостились: у них появилось чувство личной безопасности. И именно с тех пор русское «общество» наконец-то принялось отстаивать свое право на

независимое существование. Это внесло заметный вклад в формирование нового типа культуры, ориентирующегося на динамику мысли, активность поступка, определенный уровень интеллектуальной элиты. Именно в это время у некоторых дворян возник острый внутренний конфликт с окружавшей общественной средой: с одной стороны, с доминирующей в их жизни сферой государственной службы, которая настраивала на чинопочитание и унижение человеческого достоинства, с другой стороны, с образованным обществом, в большинстве своем живущим этими настроениями. Н. Бердяев по этому поводу писал: «Необычайно было одиночество русских культурных и свободолюбивых людей первой половины XIX века. Были культурные люди, но не было культурной среды. … Огромная масса русского дворянства была темной, ленивой и вела бессмысленную жизнь»12.

Слишком явный контраст между привилегиями дворянства и угнетенным положением народных масс вызвал пробуждение гражданской совести и сострадательности у европейски просвещённой части высшего сословия России. Несмотря на то, что дворянское общество в целом оставалось сторонником крепостного права, увеличилось количество его категорических противников. Так обозначился раскол в самом образованном обществе.

Н. Бердяев писал, что начало XIX в. было эпохой «разрыхления русской души», когда она стала восприимчивой ко всякого рода идеям, к духовным и социальным движениям13. Эта в целом верная мысль нуждается в одном уточнении — «разрыхление души» произошло только у небольшого слоя дворянства — дворянской интеллигенции.

В первой половине XIX в. в «обществе» естественно сложился и второй раскол: между дворянством и влившимися в «общество» разночинцами. Понятие «разночинец» использовалось и для людей, которые в силу обстоятельств открепились от своего сословия, но в момент переписи не успели закрепиться за другим сословием, и для всех тех, кто принадлежал к некоторым мелким социальным группам, имевшим промежуточный юридический статус между привилегированными и непривилегированными сословиями. Численность разночинцев и их доля в населении в 1719 — 1833 гг. увеличилась (с 1,6% до 4%), а в 1833 — 1913 гг. уменьшилась (с 4% до 0,2%)14. К середине XIX в. сформировался разночинский поток интеллигенции, охваченный в отличие от дворянства не угрызениями совести, а социальным реваншем попранной человеческой чести.

В конце 60 — начале 70-х гг. доминирующая роль дворянства среди университетского студенчества была «окончательным и решительным образом сломлена»15, так как «с отменой ограничения числа студентов в высших учебных заведениях со всех

концов России молодежь устремилась в университеты, жертвуя на обучения последние гроши»16.

Возникшая русская интеллигенция как социокультурный слой имела целый ряд характерных черт и особенностей. Н. Бердяев в качестве основных называет следующие: маргинальность («беспочвенность») интеллигенции, её разрыв со всяким сословным бытом и традициями; низкое социально-экономическое положение; нигилизм и фанатичную раскольническую мораль; стремление к идейно-психологической целостности, переходящее в тотальный догматизм; сострадательность и всече-ловечность; безграничную социальную мечтательность; протест против буржуазии и мещанства; веру в русский народ и чувство вины перед ним; оппозиционность.

В целом соглашаясь с Н. Бердяевым, следует все же подчеркнуть, что эти черты, представленные наиболее объёмно в левом лагере интеллигенции, теряют свою полноту при перемещении через центр вправо, однако не исчезают совсем. Славянофилы и западники, почвенники и деятели земской оппозиции и даже некоторые либеральные чиновники — это такие же интеллигенты, как народники или же русские марксисты. Все они маргинальны, догматичны, занимают активную жизненную позицию, склонны к утопичным проектам и схемам, комплексуют по поводу своего разрыва с народом, в большинстве своем и в определенной мере оппозиционны и небуржуазны. Причины оппозиционности русской интеллигенции были многообразны.

В первую очередь следует указать на то, что демократическое крыло русской интеллигенции отличалось весьма неустойчивым материальным положением. У русских разночинцев не было ни земли, ни денег, и поэтому они могли рассчитывать только на свой собственный труд. Попадая в высшие учебные заведения, основная масса разночинной молодежи сразу же начинала вести тяжелую борьбу за существование. Это обстоятельство заметно отличало разночинную интеллигенцию от дворянской, оппозиционность которой была в значительной мере окрашена в романтически-мечтательные тона. Помимо экономических лишений разночинная интеллигенция страдала от реакционной политики царского правительства в области просвещения, от прямого административного насилия.

После окончания учебных заведений разночинцы часто оказывались не у дел и не только потому, что не находили поприща, соответствовавшего их взглядам на общественное служение, но и потому, что потребности страны, ещё только вступавшей на путь капитализма, не могли поглотить весь образованный пролетариат. «Безместность», непри-строенность огромной массы разночинцев означали для большинства из них полуголодное существование и вели к крушению надежд — не только свя-

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

занных с материальным положением, но и с социальным статусом и духовными запросами. Рождались горькая досада на образованное общество и отчаяние, в конечном счете — нигилизм.

Культурный и социальный отрыв интеллигенции от широких народных масс, конечно, играл определенную роль в её радикализации по принципу: «Если не мы, то кто же?» Однако не следует представлять разночинную интеллигенцию «патологическими изгоями». Стремление разночинца к свободе, как писал Е. Ламперт, включало интересы всех угнетенных, и, «вопреки постоянным утверждениям официальной русской прессы, он не был чужеродным пришельцем и не принадлежал к среде отчужденной от народа»17. Разночинцы возмущались антигуманностью русского строя, они поднимались на борьбу потому, что считали необходимым сделать решающий выбор. Любой другой путь, с их точки зрения, означал измену гуманизму.

Драматизм положения демократической интеллигенции состоял в том, что её идеи, возникшие совершенно закономерно, долгие десятилетия не находили благоприятной социальной среды.

В той или иной степени оппозиционный дух был заметен в 60 — 70-х гг. XIX в. не только среди левых интеллигентов, но и среди либералов, а также и консерваторов, имевших свои счеты с бюрократией. Истоки этой оппозиционности следует искать в николаевской эпохе, когда был установлен ультраавторитарный бюрократический режим. Крепостное право, состояние постоянной военной готовности страны, милитаризация чиновничества, требование полного единообразия в мыслях, сознательное насаждение властью беспричинного страха среди подданных, беспрецедентная цензура и полицейский надзор, элитизация университетов и выхолащивание учебных программ — все способствовало тому, что интеллект нации за эти годы заметно измельчал, нравы образованного общества упали, а русский образованный человек был низведен до положения бесправного и бессловесного раба. Однако недальновидная политика Николая I в конечном итоге только усилила раскол дворянского сословия и ускорила формирование оппозиционных настроений или по отношению к системе в целом, или к её бюрократии.

Определенный вклад в усиление оппозиционных настроений интеллигенции всех направлений внес тот разрыв, который возник между завышенными социальными и политическими ожиданиями образованного общества и возможностями и желанием власти следовать в духе реформ. Охранительные интересы и «аффект страха» (Н. Бердяев) на долгое время стали преобладающими в правящем слое. Именно с этого момента социальная инициатива в российской модернизации стала постепенно переходить к интеллигенции.

Интенсивное развитие капитализма внесло существенные коррективы в облик русской интеллигенции. Он теперь определялся больше не сословными рамками, а бурным ростом городов, промышленности, торговли и коммуникаций. В связи с этим возникла потребность во врачах, инженерах, учителях, юристах и других лицах умственного труда. «Капитализм, — указывал В.И. Ленин, — во всех областях народного труда повышает с особенной быстротой число служащих, предъявляет все больший спрос на интеллигенцию. Эта последняя занимает своеобразное положение среди других классов, примыкая отчасти к буржуазии по своим связям, воззрениям и проч., отчасти к наемным рабочим.»18.

Пожалуй, самым серьезным испытанием для русской интеллигенции стало её взаимодействие с возникающим буржуазным обществом, от которого ее отделяли в первую очередь социальные условия жизни.

В начале XX в. основная масса интеллигенции по уровню материального благосостояния относилась к бедному большинству народа. Например, учителя сельских школ зарабатывали в 1917 г. меньше, чем чернорабочие — в среднем 552 руб. в год, но 66% из них имели зарплату в пределах 408 -504 руб. в год19.

Приняв с энтузиазмом идею свободной личности, русская интеллигенция не могла согласиться с антропологией западного гражданского общества, которая представляла человека как конкурирующего индивида, вынужденного непрерывно наносить ущерб ближнему в борьбе за существование. Русский интеллигент с презрением относился к обогащению не потому, что сам не желал жить в достатке, а потому что не видел для себя реальных и благородных путей к его приобретению. Причем подобные настроения были свойственны не только интеллигенции, но и всем слоям общества. Культ денег никогда не почитался на Руси, а потому буржуазные реформы шли вразрез с многовековыми традициями. Русское купечество было одновременно и уважаемым, и презираемым сословием. Весь пафос русской литературы второй половины XIX в. был против новой экономики. В целом для русской культуры стало традицией противопоставление духовных ценностей и материальных благ. Таким образом, глубинные противоречия между новыми рыночными реалиями и миросозерцанием русского человека обернулись против самодержавия, допустившего эту «западную заразу» на русскую землю.

Поэтому русская интеллигенция, проведя огромную работу по разрушению легитимности российского самодержавия, не смогла, как пишет С. Кара-Мурза, стать той духовной инстанцией, которая взяла бы на себя легитимацию буржуазного государства. Напротив значительная часть интеллигенции заняла определенно антикапиталистические позиции20.

♦-

1 См.: Гоосул В.Я. Русское общество XVIII — XIX вв.: Традиции и новации. М., 2003. С. 5,6.

2 Briodo V. Apostles into Terrorists: Women and the Revolutionary Movement in the Russia of Alexander II. N.Y., 1997. P. 8.

3 Амбарцумов E.A. Интеллигенция // Большая советская энциклопедия. Т. 10. С. 311.

5 См.: Редакционная статья // Свобода. 1888. №1/2. С. 2.

6 Чуковский К.И. Живой как жизнь: Разговор о русском языке. М., 1969. С. 51.

7 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 17.

8 См.: Seton-Watson H. The Decline of Imperial Russia. L., 1952. P. 18.

9 См.: Nahirny V. The Russian Intelligentsia: From Torment to Silence. New Brunswisk; L., 1983. P. 35.

10 См.: Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 18 — 21.

11 Wren M. The Western Impact of Russia. N.Y., 1976. P. 109, 146.

12 Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 20 — 21.

13 См.: Там же. С. 20.

14 См.: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — XX вв.). СПб.,1999. Т.1. С. 132 — 133.

16 Щербакова Е.И. «Отщепенцы»: Социально-психологические истоки русского терроризма // Свободная мысль. 1998. №1. С. 89.

17 Lampert E. Sons against Fathers: Studies in Russian Radicalism and Revolution. L., 1965. P. 91.

18 Ленин В.И. Рецензия на книгу К. Каутского «Берн-штейн и с.-д. программа» //Полн. собр. соч. Т. 4. С. 209.

19 См.: Там же. С. 77.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

20 См.: Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Кн. 1. От начала до Великой победы. М., 2002. С. 75.

УДК 351

БЮРОКРАТИЗМ КАК ОСНОВНАЯ АНТИОБЩЕСТВЕННАЯ ЧЕРТА УПРАВЛЕНИЯ

И СВОБОДА ЛИЧНОСТИ

A.A. Воротников,

кандидат юридических наук, доцент кафедры теории государства и права, СГАП

ВЕСТНИК. 2005. № 10

Негативной чертой бюрократии, ее стремлений к групповой монополии на функции управления и средства власти является бюрократизм. Он в конечном счете разрастается в систему бюрократической власти, основанной на совокупности формальных и неформальных связей чиновничества с деятельностью государства. В отличие от нормальной (рациональной) бюрократии, которая не имеет собственных групповых интересов и просто выполняет функции, отведенные ей законодательством, бюрократизированный аппарат превращается в своеобразный центр принятия решений, принципы действия которого скрыты от общества и поэтому им не контролируемы.

Бюрократизированный аппарат власти противодействует любым социальным изменениям, инновациям, либо пытается подстраиваться к ним, сохраняя имеющиеся властные функции. Бюрократизм характерен как для отдельной личности, так и для больших групп, организаций. «Это всесильный, замкнутый, действующий по законам иерархии, жесткий механизм власти, стоящий над законом и волей членов общества»1. В конечном счете эта власть превращается в самодавлеющую организацию, ставящую во главу угла лишь собственные интересы, игнорируя общественные.

Изучая бюрократизм как явление, А.Г. Худокормов определяет его феномен как «порождение частных групповых интересов в ущерб общественным, когда аппарат управления полностью или частично работает на себя вместо того, чтобы работать на общество, когда управляющие используют свое место в общественном разделении труда в ущерб управляемым и с этой целью обособляются от них и

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *