Русское мировоззрение

ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ ДРЕВНЕЙ РУСИ

Восточнославянская культура дописьменной поры известна мало и в основном в ее материальном выражении (домостроительство, одежда, украшения), поскольку она восстанавливается прежде всего по археологическим материалам. Общественное сознание формировалось язычеством с развитым пантеоном и мифологией, многочисленными культами, часть из которых, видимо, отправлялась в святилищах. Во главе пантеона, судя по позднейшим источникам, стоял Перун, небесный бог-громовержец, которому противопоставлялось единственное женское божество — Мокошь (Макошь), очевидно, богиня воды (земли). Важное место занимали солнечные божества Хоре (иранского происхождения?) и Дажьбог («русичи» названы в «Слове о полку Игореве» Дажьбожьими внуками). Земледельческие культы были связаны с Велесом, «скотьим богом». Функции других богов, Симаргла, Стрибога и т. д., неясны. Обнаруженные святилища и установленные на них резные изображения богов (как, например, Збручский идол), были, очевидно, связаны с культами одного или нескольких богов, однако определить такие связи не удается, так же как не сохранились и мифологические повествования. В славянском язычестве, безусловно, существовало почитание предков (Лады, Рода и рожаниц), в том числе первопредков племен и знатных родов, отголоском такого предания является сказание о Кие, Щеке и Хориве.

Возникновение Древнерусского государства во главе с военной элитой скандинавского происхождения вызвало формирование новой, «дружинной» культуры, маркировавшей социальный статус элиты. Она изначально синтезировала несколько этнокультурных традиций: восточнославянскую, скандинавскую, кочевническую, что ярко демонстрируют курганные погребения X в. в Киеве, Чернигове и Гнёздове. В это время создается пласт дружинных сказаний (возможно, в поэтической форме) о деяниях вождей и правителей: их переложения легли в основу реконструкции летописцами XI — начала XII в. ранней истории Руси от Рюрика до Святослава. Наиболее значительным был цикл сказаний о князе Олеге, который, будучи перенесен на север, нашел отражение в древнескандинавской литературе.

Важнейшее воздействие на формирование древнерусской культуры оказало распространение на Руси христианства в его византийском варианте. Ко времени крещения Руси христианство было сложившейся религией с собственным мировоззрением, системой литературных и литургических жанров и искусством, которые стали немедленно насаждаться в новообращенной стране греческими иерархами.

Еще в дохристианскую эпоху на Русь проникает (из Болгарии?) славянская письменность — глаголическая (изобретенная Кириллом) и кириллическая (основанная Мефодием). Древнейшая древнерусская надпись — «Гороухша» или «Гороуна» — процарапана на сосуде, найденном в погребении в Гнёздове и датируется серединой X в., но находки подобного рода крайне редки, поскольку письменность распространяется широко только после принятия христианства и прежде всего в церковной среде (такова «Новгородская псалтирь» — цера (восковая табличка), на которой было записано несколько псалмов; найдена в Новгороде в слоях начала XI в.). Обе надписи выполнены кириллицей — глаголица получила на Руси незначительное распространение.

Появление письма и знакомство с византийской культурой вызвало быстрое зарождение на Руси литературы. Древнейшее дошедшее до нас произведение принадлежит митрополиту Илариону. Написанное между 1037 и 1050 гг. (время написания спорно), «Слово о законе и благодати» настаивало на равноправии новообращенных народов и прославляло князя Владимира как крестителя Руси. Вероятно, в то же время или еще раньше (в конце X в.) возникают историописания, сначала, возможно, в виде отдельных записей на пасхальных таблицах. Однако необходимость воссоздания и осмысления национального прошлого нашла выражение в летописании. Его начальным этапом, как полагают, было составление сводного сказания о первых русских князьях, где были соединены исторические повествования разного происхождения — о Рюрике (ладожско-новгородское), Олеге (киевское) и др. Древнейшая дошедшая до нас, хотя и в составе более поздних летописей (самые ранние списки которых датируются концом XIV в.), — «Повесть временных лет». Она была написана в начале XII в. и явилась результатом работы нескольких поколений летописцев — монахов Киево-Печерского монастыря. Предшествующая «Повести» реконструируемая летопись — так называемый «Начальный свод», как считается, более точно отразилась в другой ранней летописи — Новгородской первой. Наряду с устной традицией летописцы XI–XII вв. использовали византийские исторические сочинения, которые служили для них образцом историописания, а также Священное писание, парафразы которого они охотно включали в свой текст. С середины XII в. ведение погодных записей начинается в Новгороде, несколько позднее в Суздальской земле, в Галиче и других крупнейших центрах Древней Руси.

Развитие как церковных, так и традиционных жанров литературы и словесности породило богатейшую библиотеку Древней Руси. С одной стороны, расцветает один из наиболее распространенных видов христианской литературы — жития святых, которые были известны на Руси в переводах с греческого языка. Собственная агиографическая литература появляется с середины XI в.: в житиях Антония Печерского и Феодосия Печерского рассказывается об основателях Киево-Печерского монастыря. Огромное политическое и идеологическое значение имели жития Бориса и Глеба («Чтение о Борисе и Глебе» Нестора и анонимное «Сказание о Борисе и Глебе»), посвященные сыновьям Владимира Святославича, убитым в 1015 г. во время борьбы за киевский стол их сводным братом Святополком. С другой стороны, видимо, продолжает существовать исторический эпос, единственным сохранившимся памятником которого является «Слово о полку Игореве». Основанное на реальных событиях 1185 г. — неудачном походе новгород-северского князя Игоря Святославича на половцев, это произведение пропитано фольклорными мотивами и языческими образами и прямо апеллирует к устной поэтической традиции. В условиях раздробленности и княжеских междоусобий оно героизирует Игоря как спасителя Руси от половцев и призывает русских князей к сплочению. Другой общественной средой, остро нуждавшейся в письменности, было городское население, состоящее из ремесленников и купцов, а также княжеская и городская администрация.

Новгородская берестяная грамота

Уже с середины XI в. в Новгороде появляются первые берестяные грамоты (12 из найденных к 2011 г. 1005 датируются XI в.), количество которых резко возрастает в последующие столетия. Подавляющее большинство грамот связано с управлением и хозяйственной деятельностью новгородцев: это долговые записи, деловые поручения, отчеты. Среди них много повседневных писем, а также записей, связанных с церковью (перечни праздников, молитвы). Первая берестяная грамота была найдена 26 июля 1951 г. археологической экспедицией А.В. Арциховского (сегодня этот день отмечается как праздник во многих археологических экспедициях). В небольшом количестве (возможно, из-за их плохой сохранности) берестяные грамоты найдены и еще в одиннадцати русских городах: Старой Руссе, Торжке, Смоленске, Москве и др.

Влияние христианской культуры прослеживается во многих сферах жизни Древней Руси, но особенно в ее искусстве. До нас дошли по преимуществу памятники церковного искусства, которые создавались на первых порах греческими мастерами и служили потом образцами для подражания. Введение христианства сопровождалось массовым строительством храмов — каменных в городах и деревянных как в городах, так и в сельской местности. Деревянная архитектура древнерусского времени полностью утрачена, хотя из дерева строилось подавляющее большинство церквей и лишь впоследствии некоторые из них перестраивались в камне. Древнейшие каменные храмы — Десятинная церковь в Киеве, Софийские соборы в Киеве, Новгороде и Полоцке — возводились по византийским образцам и украшались, как и византийские церкви, иконами, фресками и мозаиками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

ДАР УЕДИНЕНИЯ

Опубликовано в журнале Новый Мир, номер 10, 1997

«РУССКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ» И СВОБОДА

С. Л. Франк. Русское мировоззрение. СПб. «Наука». 1996. 740 стр.

Проходят годы — и по мере освоения наследия наших мыслителей XX века философское творчество Семена Людвиговича Франка (1877 — 1950) приобретает все большую актуальность, тогда как иные, еще совсем недавно несравненно более популярные творческие миры стушевываются как слишком привязанные ко времени1.

Отчасти это происходит и потому, что мышление Франка — в соответствии с отечественной традицией оно у него не отвлеченное, «чистое», а всегда на явственном стыке с религией, социологией и культурой, хотя философ и возражал против превращения философии из науки в эмоциональное творчество, — в лучшем смысле этого слова срединное, лишенное крайностей и типичных русских заскоков. Умеренный, всегда здравый, глубочайший философский склад Франка позволяет утверждать Истину и истинное без тех перехлестов, что иногда — даже и в своей малости и периферийности — компрометируют самое верное и благородное рассуждение.

Франк разом и твердо религиозен и — «по-светски» диалектичен, суть вещей он видит во всей их амбивалентности, старается усмотреть момент истины в любой данности, порыве и положении, однако никогда не допускает ни двусмысленности, ни — во что бы то ни стало утверждаясь в истинном — догматизма. Это свободный религиозный мыслитель, еще в молодости преодолевший все, повторяю, крайности отечественных идеологий, взяв от них лучшее и не поскользнувшись на их традиционных темпераментных перегибах. Франк — не славянофил, не западник, не марионетка освободительной идеологии, не квасной патриот, не абсолютист, ни, тем более, ангажированный социалистической идеологией фанатик. Но он — и не «человек над схваткой». Характеризуя своего близкого друга и практически единомышленника Петра Бернгардовича Струве, Франк пишет: «То, чему было подлинно посвящено его служение, было не каким-либо отвлеченным началом, а живой реальностью: это была родина и ее благо». В значительной степени это относится и к самому Франку; просто в силу более широкого философского склада и меньшей публицистической горячности его социальное мышление обнимало не одну Россию: он формулировал «духовные основы общества» в целом (в книге с одноименным названием, написанной вскоре после высылки мыслителя из России, национальная общественная специфика нарочито размыта). В отличие, например, от Ивана Ильина, он мыслил Россию и ее будущее целокупно с остальным человечеством — поверх геополитических, конфессиональных и идеологических враждований; он чувствовал необходимость в грядущем объединительного начала — поверх традиционных исторических распрей. И не за счет смикширования национальных традиций — но их содружества, основанного на полноценном суверенитете. Человек, человечество и их благо — вот чему посвящено служение Франка. А служение именно России было для него органичной частью общей задачи.

Конкретно определить социальное мировоззрение Франка можно двумя словами — так, как сам он определяет мировоззрение любимых им политических мыслителей, Пушкина и Струве, — либеральный консерватизм. То есть свобода, основанная на традиции и политическом здравомыслии.

Но при этом — действительно разница темпераментов: там, где Струве, как говорится, выкладывался и горячился, занимаясь политикой, Франк «смотрел со звезды». То же и такие разные мыслители, как Бердяев и Иван Ильин: сама их интонация — наступательная, тогда как у Франка преобладает разъясняюще-увещевательная тональность. Никакой агрессии, «ощетиненности», его мысль пластична и прогибается, но — только до онтологического стержня, не глубже.

…Объемный том статей и эссе философа (включивший и чрезвычайно важные письма его Вяч. Иванову и Г. П. Федотову) вобрал многие работы, у нас до того малоизвестные, неизвестные вовсе, а отчасти и переведенные с немецкого языка (само название тома — заголовок статьи, написанный по-немецки в 1925 году: «Die russische Weltanschauung»). Ради тематического упорядочивания материала книга поделена на разделы: «Философия и жизнь», «Сущность и ведущие мотивы русского мировоззрения», «XIX век», «Современники».

То есть композиция тома выстроена не хронологически, но тематически, и в этом есть свой психологический шарм: в каждом из отделов мы как бы заново прослеживаем мировоззренческую эволюцию мыслителя.

Причем хронология составителями весьма артистично сбита: том открывает «эссе» «Предсмертное» — опыт духовной автобиографии, сублимированной 12 марта 1950 года — за несколько месяцев до смерти — в записной книжке Франка: «Бог есть для меня лично-подобное, схожее со мной существо и начало — глубочайшая, вечная, совершенная сущность личности — и, вместе с тем, глубочайшая первооснова всяческого бытия. И религиозная вера для меня — доверие к бытию».

Франк глубокую беду видел в противостоянии религии и — гуманизма, в их с Ренессанса начавшейся конфронтации. Если бы христианскому гуманизму (наиболее полное воплощение которого Франк усматривает в богословско-философской системе Николая Кузанского) «суждено было восторжествовать, человечество было бы избавлено от многих роковых заблуждений — и от безрелигиозного просветительского гуманизма, и от ницшеанского и марксистского богоборчества. Этому не суждено было быть, и теперь человечество безнадежно расколото на христиан-традиционалистов и безбожников, уповающих на осуществление царства Божия силами человека, как простого потомка обезьяны (и эта последняя вера практически властвует над миром)», — так писал Франк Вяч. Иванову 17 июня 1947 года.

По существу, Франк всю жизнь оставался вольным философом-экуменистом, конфессионально укорененным все-таки именно в православии как основополагающей части того духовно-культурного ареала, к которому принадлежал по судьбе («Надо сочетать совершенную независимость религиозной и философской мысли с детски-смиренным молитвенным соучастием в традиционно-церковной религиозной жизни»).

Как мыслитель на первых порах он вырастал в значительной степени и из Владимира Соловьева, с самого начала беря от него именно, так сказать, «вселенскость» и сразу отстранив в сторону сомнительную «софийность». В полемике с В. Ф. Эрном (1910 год) он с явным педалированием цитирует соловьевский пассаж о «национальном мистицизме», свойственном, «впрочем, не исключительно русским, а и другим полудиким народам Востока». Публицистический темперамент Соловьева в полемике с «византийским» национализмом леонтьевско-данилевского типа не раз заставлял философа, как говорится, перегибать палку, и вышеприведенный пассаж — яркий тому пример. Ранний Франк поддерживает этот сиюминутный соловьевский пафос один к одному; впоследствии Франк стал равновесней, почвеннее и — pendant своему другу Струве — патриотичней. И ежели б зрелому Франку кто-нибудь определил русский народ как «полудикий» — то получил бы от него достойную и умную отповедь. Впрочем, патриотизм Франка никогда не приобрел характер прельщения. В отличие от Н. А. Бердяева, он сразу оценил послевоенный советский режим как «новый фашизм… грозящий теперь миру».

В революции мыслитель различает большевистскую (анархически-уравнительную, бунтарскую) стихию и основную — коммунистическую идеологию, стихией воспользовавшуюся и намертво ее оседлавшую, что и составляет суть нашей исторической революционной трагедии2.

«Одно из могущественных государств Европы, — пишет Франк по-немецки в 1925 году, объясняя европейцам, что такое «русская революция» (и нашим современникам, очевидно, это тоже следует объяснять), — было использовано как испытательный полигон, и 120 миллионов русских безжалостно и последовательно были превращены в подопытных кроликов… С точки зрения всемирно-исторического процесса духовного развития русская революция — это последнее выражение той тенденции к автономии и секуляризации культуры, которая возникает на Западе в эпоху ренессанса и реформации, а в России началась с реформ Петра Великого». Таким образом, Франк был одним из первых мудрецов, понявших катаклизм Семнадцатого года не как локальный, то есть «народный», — но напрямую связанный с общемировыми проблемами наступающей новейшей цивилизации. «Как таковой, коммунизм фактически не имеет никаких национально-исторических корней в русской народной жизни и в русском миропонимании. Он импортирован с Запада и может быть рассмотрен как ублюдочное порождение западного безверия, обезбоживания общественной и государственной жизни».

Россия, жившая еще во многом «средневековыми» представлениями о благородстве, не могла противостоять ни новейшим идеологиям, ни технологиям их внедрения. Те новые мышцы, которые стала накачивать русская социальная и экономическая жизнь со времен Столыпина, не «постальнели» еще настолько, чтобы справиться с революционной заразой.

…В замечательных статьях своих о Пушкине3, Тютчеве, Гоголе, Льве Толстом Франк тонко анализирует их национальные, культурные, мировоззренческие и политические искания.

В глубоком эссе 30-х годов «Пушкин как политический мыслитель» действительно впервые в пушкинистике анализируются политические убеждения Пушкина (которого традиция и до сих пор рисует как эдакого «декабриста без декабря»).

«Если в политической мысли XIX века (и, в общем, вплоть до нашего времени), — пишет Франк, — господствовали два комплекса признаков: └монархия — сословное государство — деспотизм” и └демократия — равенство — свобода”, которые противостояли (и противостоят) друг другу, как └правое” и └левое” миросозерцание, то Пушкин отвергает эту господствующую схему — по крайней мере, в отношении России — и заменяет ее совсем иной группировкой признаков. └Монархия — сословное государство — свобода — консерватизм” выступают у него как единство, стоящее в резкой противоположности к комплексу └демократия — радикализм (└якобинство”) — цезаристский деспотизм”».

Пушкин — по Франку — был одним из тех умов, кто, подобно Токвилю, графу Жозефу де Местру, Шатобриану, остро чувствовал накат новой эпохи и разом здраво и интуитивно страшился ее. Хотя и вряд ли знал потрясающее пророчество де Местра в записке графу Н. П. Румянцеву от декабря 1811(!) года о России: «По мере освобождения люди окажутся между более чем подозрительными учителями и духовенством, лишенным силы и уважения. Вследствие внезапности подобного превращения они, несомненно, сразу перейдут от суеверия к атеизму и от нерассуждающего повиновения к необузданной самодеятельности… И ежели при таковом расположении умов явится какой-нибудь университетский Пугачев… и присовокупятся к сему безразличие, неспособность или амбиции некоторых дворян, бесчестие чужеземцев и происки некоей отвратительной секты, постоянно ныне бодрствующей, и т. д. и т. д., тогда государство в соответствии со всеми законами вероятия буквально переломится, подобно слишком длинному бревну, которое опирается лишь на свои концы».

Не «декабристом без декабря», а — «монархистом без монархии», точней, при эмпирической монархии, глубоко оскорблявшей его своею опекой и предпочитавшей ему других, менее независимых, идеологов, был Пушкин.

…О Толстом Франк писал неоднократно — и еще в России, и в зарубежье. Две его работы конца 20-х — начала 30-х годов впервые переведены с немецкого. Историософская и культурологическая публицистика Франка не провоцирует на полемику, но обволакивает, убеждает и приглашает с ней согласиться. «Если бы толстовская концепция жизни действительно осуществилась, то господствующий в ней моральный деспотизм был бы намного гибельнее и непереносимее материалистически ориентированного деспотизма социалистического регулирования жизни». По Франку, «нравственная норма» деспотичнее государственно-социалистической, то есть более внешней по отношению к человеку. Но как раз тут-то и хочется уточнить мысль философа. То, что толстовство — в своем пределе — есть деспотия, — несомненно. Но разве и социализм не претендует именно на душу и мысль человеческую, разве это внешний режим, а не идеологическое — в первую очередь — порабощение? Здесь сказалось, очевидно, то обстоятельство, что Франк рано покинул советскую Россию и всех рычагов советского принуждения не испытал на себе. Не надо топить толстовство за счет «социалистического регулирования» — оно и само тонет.

…На чужбине ближе других сверстников-современников Франку оказался, повторяю, Петр Бернгардович Струве. Вот почему после его кончины в 1944 году Франк о Струве много, горячо и ярко писал. Это было не просто выполнение дружественного долга, но формулировало мировоззрение, которое Франк считал для нашей родины наиболее плодотворным. Под живым пером Франка фигура Струве, несколько неотчетливая, ибо Струве не оставил после себя твердых системных работ, становится живою и близкой. «Уже в 1905 году он, — быть может, первый в либерально-оппозиционной среде, — отчетливо осознал, — в противовес пресловутой формуле Милюкова: └у нас нет врагов слева”, — что главная опасность русской свободе и культуре грозит не справа, а слева, и в этом смысле стал тогда же └консерватором”».

Струве одним из самых первых крупных русских интеллигентов преодолел схемы освободительной идеологии и понял ценность русского государства. При этом — лишенный даже грана партийного милюковского доктринерства — он смотрел на отечественную историю органично: без привычного критицизма, но и без славянофильского утопизма. «Он следовал завету Гёте: «Познавать постижимое и тихо почитать неисповедимое». …Проповедуя то, что он считал насущно необходимой в данный момент политической истиной, он никогда не считался с тем, как это отразится на его популярности, часто подрывая тем и материальную основу своего существования. Бросая вызовы русскому общественному мнению, он так же легко, во имя своих убеждений, бросал вызовы и мнению влиятельных кругов тех стран, где он проживал, не считаясь с тем, как это отразится на его личной судьбе».

Надо самому пожить в эмиграции, чтобы понять, какая драгоценная редкость — этот безоглядный нонконформизм, присущий Струве, о котором говорит Франк. Одно дело не кривить душою на родине (что, впрочем, тоже совсем не просто), другое — на чужбине, где ты в руках «влиятельных кругов» находишься полностью.

Я уже упоминал, что Франку особо дороги идеалы «либерального консерватизма», которому был привержен и Струве.

Франк определяет их так: «Основная идея этого мировоззрения состоит в том, что гарантия свободы есть право, закон, и что закон сам имеет свою основу в преданности исторической традиции, тогда как всякий разрыв традиции, всякая насильственная революция ведет к деспотизму. Эту мысль английский консерватор Дизраэли выразил в классической формуле: «народы управляются только двумя способами — либо традицией, либо насилием». И можно сказать, что Струве в истории русской политической мысли представляет редкий, совершенно оригинальный образец либерала-консерватора английского типа». Будучи при этом — не забывает упомянуть Франк — воцерковленным православным.

«Редкий, совершенно оригинальный образец» — тогда, уже не встречающийся — теперь. Окажись несколько человек такого мировоззренческого склада у властных государственных рычагов во времена перестройки — Россию можно б было вывести из тоталитаризма достойно. Увы, не нашлось людей ни таких умственных, ни таких мировоззренческих, ни таких моральных качеств, как у Струве. И все пошло под откос: из коммунистического тупика — в криминальную олигархию.

Закрывая том эссе и статей Франка, еще раз мысленно обращаешься к его заголовку. Русское мировоззрение — что же это такое? «Исчерпать его каким-либо понятийным описанием, — говорит Франк, — невозможно» (впрочем, как и любое другое национальное мировоззрение).

…Не так давно меня интервьюировал московский корреспондент радио «Свобода»: «Русская идея существует? Назовите ее». Я стал говорить. «Нет-нет, коротко, в двух словах». И явно облегченно вздохнул, когда у меня «в двух словах» не вышло. Да ведь и все основополагающие понятия: Бог, красота, совесть — в двух словах тоже не сформулируешь. И тем не менее — они существуют. Прочитав Франка — когда перед твоим умственным взором еще стоят столь замечательно интерпретированные им Пушкин, Гоголь, Тютчев, многие наши светочи, — лишний раз убеждаешься: русское мировоззрение есть. Хотя и кажется порою, что его закопали, да еще и могилку с землей сровняли. И вовсе не одни «приверженцы общечеловеческих ценностей», на деле обернувшихся богомерзкими коммерческими поделками. А и «патриоты», осовдепившиеся настолько, что национализировали и сталинизм, и советчину…

В этом году увидела свет еще одна — совсем «новая», то есть не публиковавшаяся прежде в России, — работа Франка, написанная незадолго до смерти5. Так же, как и в других своих книгах, изданных после войны («С нами Бог», «Свет во тьме»), Франк дает здесь стройную и глубокую религиозно-жизненную систему, где ортодоксия и свобода находятся в уникальном синтезе. Эту систему, варьируя и уточняя, он в 40-е годы переносит из книги в книгу, стремясь к максимальной сфокусированности и лапидарности изложения4.

…Духовный мир Франка — плодотворное сочетание русского с европейским, религиозного с культурным — с адекватной полнотой отражен в его творчестве. Творчество это — светлое, оно не слепит, но греет, в нем вольно существовать.

Юрий КУБЛАНОВСКИЙ.

1 Одна из первых публикаций Франка в СССР была осуществлена в «Новом мире» (1990, № 4).

2 Вот почему, когда в предисловии к тому его составитель А. А. Ермичев пишет: «Возрождение России на ренессансных путях не состоялось. Вместо ренессанса произошла народная большевистская революция», — это режет слух как архаичная историческая неточность, к тому же противоречащая тому сущностному, что писал о революции Франк. Здесь налицо явное огрубление его мысли.

3 К сожалению, глубокие мысли Франка о Пушкине не были, очевидно, известны у нас на родине даже профессионалам. «Теперь уже очевидно, — открывает свою монографию «Пушкин в 1833 году» (1994) Стелла Абрамович, — что нравственный опыт пушкинской жизни оказался необычайно значимым для нас. Первым об этом сказал Давид Самойлов» (курсив мой. — Ю. К.). Не Вл. Соловьев, не Франк — Самойлов.

4 В перестройку, еще в эмиграции, в Мюнхене я ходил к одному знакомцу смотреть видеозаписи наиболее примечательных передач первого канала ТВ. Помню такую: по Кремлю расхаживает Кшиштоф Занусси, с аппетитом декламируя маркиза Кюстина, долго расхаживает — несколько серий (сбылась «мечта поляка»). Я тогда поразился: да неужели в Москве нет своих «ребят», да почему опрастывающиеся от коммунизма мозги непременно надобно заполнять Кюстином? Ну, читали бы — раз уж стали снимать в Кремле — Ивана Забелина: и колоритно, и патриотично. Стало не по себе: в такой кульминационный момент в чьих же руках на ТВ идейная режиссура?

5 Франк С. Л. Реальность и человек. Издательство Русского Христианского гуманитарного института. СПб. 1997.

Григорий Ванин, Александр Жилин, 18 декабря 2016, 23:16 — REGNUM

Санкт-Петербург. Шествие Бессмертного полка

Иностранное слово идеология, ставшее термином в русском языке и ключевым понятием в формировании государственной политической системы в СССР, до сих пор не имеет конкретного определения и смыслового значения. Всякий политик или общественник изобретает их заново в своих целях. Слово идеология появилось в политической риторике в XVIII веке вместе с термином нация, которое в современной России также не имеет однозначного смысла.

А ведь в русском языке есть замечательное старинное слово мировоззрение. И вместе с ним употребляется древнегреческое слово вера, то есть истина. И смысл этих слов понятен каждому. А вот идеология воспринимается как манипуляция сознанием, мировоззрением, верой.

Конституционная безыдейность

Всякий агрессор, захватывая чужие территории, отрицает существующую там религию и идеологию, заменяя её своей. То же происходит при смене государственного строя революционным путем. В России смена власти произошла революционно через конституционное отрицание партией Ельцина коммунистической идеологии и заменой ее на практике, в теории и в действующих правовых нормах идеологией рыночной, спекулятивно-монетаристской.

Но почему запретили идеологию вообще? Другими словами, почему отменили мировоззренческие ориентиры, необходимые для осознанного развития общества? Почему бросились из крайности в крайность? Откуда такой страх перед, казалось бы, исчерпавшей себя коммунистической идеологией, которая стала сыпаться уже сама по себе?

Начнем искать причины с того, что коммунистическая идеология в СССР стала слишком ортодоксальной, культовой наподобие религии и в нее, по крайней мере, к 70-м годам, перестали верить даже члены ЦК. Но существовала советская политическая система, социалистическая экономика, управляемая партократией. Чтобы в советском государстве построить профессиональную карьеру надо было соответствовать мировоззренческим принципам культовой идеологии, изображать из себя правоверного коммуниста. Так сформировалось партийное лицемерие задолго до Горбачева и Ельцина. При них оно пышно зацвело.

Во время перестройки антисоветизм отождествлялся с антикоммунизмом. На пике жесткой критики сталинской эпохи и так называемого застоя в экономике сначала была отменена статья конституции о руководящей роли партии, а потом в конституции РФ появилась статья 13, отменяющая любую государственную идеологию. «Реформаторы», напугав себя советскими страшилками, шарахнулись от господствующей коммунистической идеологии в другую крайность — отрицание любой идеологии. Народ в своей массе оставался нейтральным наблюдателем, как бы находился в ожидании результата верхушечной перестройки.

Но государство, общество без идеологии существовать не может. И идеологический вакуум быстро заполнился западным суррогатом свободы. Но свободы для кого? А главное — от чего? Реальная свобода наступила для финансовых спекулянтов, бывших фарцовщиков и теневиков. Экономика России и других республик СССР рухнула, а ее остатки оказались в зависимости от Запада, которому традиционно подражали как образцовому обществу.

Либералы у власти согласились на все условия глобалистов и открытого рынка, где доминирует доллар. Взамен отказались от национального фундамента существования своего государства, исторического наследия, заменив его зыбким антирусским суррогатом либерального пустословия.

Вся система информационного конвоирования страны была нацелена на дискредитацию прошлого. Исторические корни рубили и рубят по живому. И опять-таки упор делался на недопустимость государственной идеологии. Между тем, либералы — гайдаровцы исподволь и активно внедряли свою идеологию, не считаясь с протестами. И формулировалась она просто: рынок всё расставит по местам, нужно только потерпеть. И под эту сурдинку произошло беспрецедентное ограбление народа и страны через отъём государственной собственности и передачи её в руки глобального финансового капитала.

Произошло самоутверждение новой генерации власти на категоричном отрицании прошлого. Это все то же проявление комплекса неполноценности, насаждаемого в России, прежде всего, собственной элитой веками, когда любая реформа отрицает историческую преемственность, насаждает чужое мировоззрение или идеологию. Тут к месту было бы упомянуть мифологических персонажей Герострата и Хама. У нас их последователей почему-то причисляют к либеральным демократам.

После распада СССР гайдаровские лозунги стали законом и новыми идеологическими принципами. Рынок был противопоставлен государству. А гайдаровская приватизация 90-х похоронила не просто социализм, а всю социальную суть государственного устройства России. Это была грандиозная политическая акция по созданию олигархического класса собственников, который заблокировал шансы на реставрацию социального государства, каким был СССР. Российские политики открыли Америку в России.

Потребительство — идеология биомассы

За прошедшее время сформированы поколения потребителей — иванов, не помнящих родства, совершенно дезориентированных особей, управляемых через систему низменных чувств и вульгарных понятий. И эта политика обыдления продолжается с помощью болонской системы образования, полного упадка нравственных критериев в искусстве, культурологии. О контенте телевидения федеральных телеканалов и говорить не приходится: сплошная псевдоинформационная манипуляция мировоззрением. Получается, что отсутствие государственной идеологии это и есть идеология, но только разрушения государственности, исторических устоев страны?

Идеология в России отсутствует формально. А реально насаждается идеология потребительства и вседозволенности. Потребительство — основополагающий фактор спекулятивного рынка финансов, товаров и услуг. Исподволь через СМИ прививается культ денег в ущерб духовной культуре. В России утвердилась спекулятивная монетарная экономика, не защищенная в полной мере от агрессивной конкуренции, влияния западного финансового капитала. Апофеозом этой идеологии стало заявление Дмитрия Медведева: не важно, что мы приватизируем, главное — сколько нам за это заплатят. Другими словами, всё имеет свою цену — Страна, Родина, Отечество в том числе.

Массовая и правовая информация, экономическая наука подчинены исключительно идеологии потребления. Нравственные моральные принципы, нормы стали ничтожными, если они не закреплены правовыми нормами. Право стоит над моралью, как и положено в правовом государстве, потому что мораль препятствует спекуляции и росту потребительства, как стиля жизни, поэтому она не в моде. Такая вот идеология в действии. Но нарастает и протест против нее и мы видим, что разрушать было легко, а строить многократно сложнее — нужна созидательная идеология, консолидирующая общество.

Однако Владимир Путин категорически против этого. По крайне мере, на словах. Почему политик, позиционирующий себя государственником, занял такую позицию? Как человек ответственный, он не имеет права допустить опасную социальную конфронтацию, революционное противостояние классов. Поэтому президент аккуратно высказывался за общенациональную, консолидирующую идею. То есть, по сути, за общенациональную, общегосударственную идеологию, прописанную в конституции. Такую идею он видит в патриотизме, например. Но как это сделать, когда в стране нет гражданского единства? У нас искажены понятия нации и национальности. Уровень коррупции зашкаливает. Либералы саботируют социальные программы, ссылаясь на финансовый кризис. Разрыв по уровню доходов шокирует цинизмом. Все это уже было до Путина.

На исправление ситуации нужно время и надежные профессиональные кадры, способные проводить жесткую политику по достижению ясной и общей цели. Или же нетерпеливым революционерам придется снова прибегнуть к революционному перевороту с неминуемыми последствиями: гражданская война, диктатура, интервенция и пр. Для революции тоже нужны организованные политические силы, способные взять власть и остановить революционный хаос. Таких сил пока в России нет. Даже профсоюзы растворились в тумане перестройки. Владимиру Путину и его немногим единомышленникам в правительстве приходится исправлять гайдаровские и ельцинские «косяки» на грани фола именно в таких условиях. При этом Путин расчетливо в духе айкидо отражает атаки западных политиков и доморощенных либералов. Бои без правил в политике к успеху не приводят. Но революционная классовая идеология неизбежно появится, если у нее не будет идеологии альтернативной, принятой всем обществом.

Путин вынужден обслуживать интересы крупного капитала и сращенной с ним высшей бюрократии (олигархата). И по этой причине у него тоже нет пространства для быстрого политического маневра. Власть бывает весьма хрупкой без преемственной идеологии и опоры на общество.

Необходимость новой идеологии

В идеале идеология — это правила жизни, добровольно принятые большинством. То есть, она должна быть честной, привлекательной и объединяющей для большинства граждан страны, исторически выстраданной. Она должна содержать сформулированные Мечту (высший национальный приоритет), образ Победы к которой мы идём, и суть стратегии развития на пути к этим Мечте и Победе. Но как только появится такой текст, все изложенные в нём критерии справедливой жизни войдут в жесточайшее противоречие с существующей действительностью! Поэтому всё ограничивается лживой строчкой в Конституции о том, что РФ социальное государство… В каком смысле социальное?

Что касается «социальной ориентации» государства по ельцинской конституции, то степень лукавства ее положений определяется исполнением основного закона через законодательные нормы, бюджет и его социальные статьи, а также стандарты ведомств и их функции. В 90-е годы страна отказалась от социализма, как системы общественных отношений. А статья конституции о социальной ориентации, что-то вроде фантома прошлого, может трактоваться достаточно вольно в текущем законодательстве. Возможно, партия «Единая Россия», имея конституционное большинство в Госдуме, что-то попытается изменить в лучшую сторону как в государственном устройстве, так и в социальной политике. Но пока в самой партии власти единства не наблюдается. Как ни крути, последнее слово всё равно останется «за царём». Путину придется сделать свой выбор…

За годы «либеральной оккупации», говоря народным стилем, в России сложилась ситуация, когда уже некому сформулировать национальную идею, где бы четко было изложено, какую державу мы строим, какова экономическая основа государства, какова политическая основа государства, в чем суть социальной справедливости, куда идём, каков наш стратегический путь, кто наши союзники, кто наши противники, каковы наши национальные интересы в мире и т.д. Кто ответит на эти вопросы, если так называемая интеллигенция выродилась в мелких торгашей конъюнктурщиной и пошлостью… А те, кого принято называть совестью нации, давно продали душу дьяволу и встали в позу чего изволите, вписались во власть и рынок, а совестью и духовностью там и не пахнет…

Русский дух если не убит, то тяжело ранен либералами. Получается, не конъюнктурная интеллигенция должна формулировать идеологию, и не теоретики-схоласты. А профессионалы-практики. Причем, начинать надо с регионов, от их потребностей и моделей экономического развития двигаясь к федеральному уровню управления и организации экономики. В этом же вся суть федерализма. Столичная мысль стала слишком громоздкой и замкнутой на центральную власть. Причем не только в экономике, в материальных сферах. Если эту работу начнут исполнять столичные интеллигенты, то они такого навыдумывают, что регионы отвернутся от бюрократической столицы, далекой от их насущных проблем и окончательно превратившейся по отношению к ним в метрополию.

Безопасность государства и внешняя политика — вот главная прерогатива центральной власти федеративного государства. Все остальное вырабатывается субъектами федерации, где каждый из них представляет интересы своего населения в рамках общей идеологии единства.

Увы, складывается впечатление, что в обществе бездуховности, безнравственности и потребительства идеология созидания и справедливости не нужна никому. Есть спрос на лицемерную обманку, которую власть постоянно генерирует через все эти народные фронты и прочие структуры имитационной деятельности.

Ключевое выражение тут «спрос на лицемерную обманку». Или «я сам обманываться рад». При обилии политических партий, население России не организовано. Завышенные холопские, прямо скажем, надежды на власть, как раз и ведут к спросу на самообман, извращенное отношение к демократии и свободе как к вольнице. Чиновник становится барином. Таким обществом управлять чрезвычайно сложно. Создаются фронты, форумы, ассоциации… Но все они, увы, находятся под контролем все той же бюрократии. Самодеятельность не поощряется или превращается в показуху.

Надежда, Вера и Любовь

Был расчет, что идеологическую, мировоззренческую роль возьмет на себя Церковь, но и эта надежда пока не осуществима. А ведь Православие и Ислам могли бы укрепить Русь духовно перед общей угрозой полной безыдейности.

Очень хочется, чтобы РПЦ стала идеальным духовным лидером для всего общества, но такая цель недостижима в наше греховное время. Это тема не для широкой дискуссии, поскольку атеисты и сектанты будут огульно осуждать то, что они отрицают. Личные грехи служителей церкви они переносят на всю Святую Церковь, включая прихожан. Дискуссии не получится. Надо смотреть на вещи реально. РПЦ проповедует духовные ценности. Что касается клира и архиереев, то они люди из того же общества, что и мы. Грешат порой по умыслу или недомыслию. Разве это мешает прихожанам верить в божьи идеалы? Христос учил прощать ближнему, то есть людям, и беречь, прежде всего, свою душу от соблазнов лукавого.

Любая религия, конфессия это человеческое сообщество со своими пороками, понятиями добродетели и греха. Чтобы иметь скрепляющее влияние на общество, церковь должна это влияние обрести и распространить через религиозное сознание. Но в обществе потребления это задача непростая. В советское время в вере многое было утрачено, а в наше время молодежь предпочитает ночной клуб храму или мечети. Прозападная трактовка личной свободы отрицает грех: «можно все, что не запрещено». То есть, этим устанавливается безгреховность общества. А без греха нет покаяния, без которого нет пути к духовному совершенству. Где тут место церкви, отделенной от государства? Свобода совести это свобода человеческого выбора быть верующим или атеистом. Время святой инквизиции прошло.

Русская идея

Русская многонациональная и многоконфессиональная цивилизация не может жить и развиваться без Образа (иначе всегда будет только безобразие), без Идеи и без Духа. Поэтому мы видим, как Русский культурный мир без идеологии трансформируется в безликость. Причем, не без помощи «рыночной демократии».

Не имея созидательной, консолидирующей идеологии, неорганизованный народ теряет лицо, становится безликим, серой массой. Русский мир, чтобы не быть безликим, должен иметь свою культурную организацию, под которой понимается многообразие форм и способов быть русским. Складывается странная ситуация: русское государство есть, а русских как бы и нет. Речь не о голубоглазых блондинах и блондинках, тысячелетней истории Руси и русских патриотах, а о самовыражении гражданского и национального достоинства русского народа, стыдливо политкорректно называемого российским. Посмотрите на Москву с ее супермаркетами, отелями, таунхаузами, ситиклабами и прочими офисами. Кто упразднил русские названия? Язык засорен американизмами, вывески и реклама без кривлянья под заграницу не обходятся. Давно ли мы слушали русские песни, оркестровую музыку? На Кавказе все танцуют лезгинку, а что танцуют москвичи? Разобщенность русских людей мешает самоуправлению сел и городов, способствует коррупции в регионах на всех уровнях. Нужна русская Идея. Потому что русский народ — государствообразующий, способный поделиться последним куском хлеба с меньшими народами и защитить их ценой собственной жизни. Другого такого жертвенного народа в мире нет! Может, только поэтому существует наша страна, несмотря на огромные испытания, выпавшие на ее долю.

Россия не сможет жить и развиваться без четко указанного курса и рубежей, которые надо достигать. А таким компасом может быть справедливая и честная идеология. Впрочем, идеология может быть несправедливой и нечестной, как сейчас, ведущая страну в пропасть либерализма с полной потерей даже возможности самоидентификации, поскольку уничтожаются даже признаки русскости в самой России.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *