Сие есть тело мое

Ешь мою плоть

Дебютный фильм гаитянина Мишланжа Кэ сравнивали с работами Пазолини и Бергмана, к этому нетрудно добавить параллели с ранним творчеством Сокурова, а где-то увидеть и сюрреализм Бунюэля… Впрочем, на этом можно закончить. Потому что родившийся в США, но живущий в Париже режиссер в своей первой полнометражной работе меньше всего старался быть на кого-то похожим, но вольно или невольно пропустил через себя творчество многих великих мастеров кино, показав себя талантливым учеником. Но не только.
«Ешь, это плоть моя» заполнен символизмом до самых краев и даже сверх того. Каждая сцена, каждый кадр, каждый жест актера прячут за собой скрытый смысл, словно плетут сакральную вязь Сантерии. Только вершится этот вудуистский ритуал перед непосвященными, которым, конечно, интересно наблюдать за странным и таинственным действом, вот только понять, проникнуть в его эзотерику, раскрыть суть профаны не способны. Оттого и остается им лишь «проникаться атмосферой» да искать аналогии в чем-то близком и знакомом, перебирая культовые имена словно спасительные мантры. А гаитянин… Он отказываться не будет. В конце концов, использует ведь то же вуду вполне знакомую и привычную европейцу христианскую символику. Вот только едва ли тот условный европеец сможет понять ее истинное место в сознании потомков Туссен-Лувертюра.
Сюжет, как таковой, в «Mange, ceci est mon corps» отсутствует. Есть лишь набор действий, совершаемых персонажами, каждое из которых следует понимать не столько в прямом, сколько в символическом смысле. В центре картины и в постоянном фокусе камеры имеется некое поместье, в котором обитает древняя старуха, находящаяся между жизнью и смертью. При первом своем появлении на экране она произносит длинный монолог, в котором называет себя «создательницей и разрушительницей», «владелицей и рабыней», призывая «вкусить от плоти моей, от сердца моего»… Даже самые недогадливые услышат в этих словах аллегорию «умирающей» Западной цивилизации, которая, будучи уже неспособна каким-либо образом влиять на свои бывшие колонии все еще призывает их вернуться к материнскому телу и продолжить вкушать отравленные плоды. Но ее время безнадежно прошло, сколько не принимай омолаживающие ванны.
Вместе со старухой в поместье живет ее дочь, которая пытается понять окружающий ее «черный» мир, встроить его в свой собственный «белый», создать на основе двух миров нечто новое, синкретическое, единое. Но в интерпретации Мишланжа Кэ все ее действия выглядят фарсом. Вот она собирает вокруг себя десять юных островитян. Одетые в строгие, черные костюмы они один за другим, как заклинание, повторяют вслед за Мадам слово «Merci!», словно учатся благодарить «Белый» мир за все, что он сделал для мира «Черного». Вот они чинно сидят за столом, на котором огромной белоснежной горой высится торт. Но Мадам, наблюдатель, координатор долгое время не появляется — и вот уже дети сначала осторожно пробуют сладость на вкус, затем начинают ее есть со все возрастающей жадностью, чтобы в конце концов начать кидаться друг в друга оставшимися недоеденными кусками. Эта аллегория прозрачна настолько, что в каких-либо разъяснениях не нуждается. Как, наверное, и следующая: большой, сильный, чернокожий слуга ухаживает за старухой, готовит ей ванну с ароматическими солями, открывает кран с горячей водой… И уходит под руку с Мадам, оставляя старую хозяйку корчится в кипятке. Еще одна сцена: Мадам заходит в огромный пустой дом, находит там брошенного чернокожего ребенка, прикладывает к своей бледной груди… Но младенец продолжает заходиться плачем, потому что пустой грудью никого нельзя накормить.
Следующие один за другим символические эпизоды не складываются в законченное действие, но рисуют совершенно ясную и простую картину. Вот только истинный смысл ее все равно оказывается скраден за непрерывной игрой света и тени, за символикой черного и белого, постоянно используемой оператором, за многочисленными отступлениями из мира отжившего свое поместья в брызжущий красками мир гаитянского простонародья, где рождаются и умирают, свершают ритуалы вуду (как без них!) и просто танцуют, торгуют, воруют, и снова танцуют прямо на могилах, что притулились возле старинного господского дома. Что же, у мира «черного» и мира «белого» совсем нет и не может быть ничего общего? Или все-таки некая всемирная Сантерия способна сплавить воедино взаимоисключающие друг друга миры? В конце концов, Мишланж Кэ родился и вырос в пространстве современной Западной цивилизации, и лишь пытается разбудить в себе голос Гаити. Да и эстетика его фильма: завораживающая игра «черного» и «белого», почти полное отсутствие диалогов, мрачный эмбиентно-нойзовый саундтрэк — настолько далека от первобытного, «нативного» искусства, что поневоле заставляет задуматься: не слишком ли далеко уже ушли люди, подобные месье Кэ, от памяти предков, чтобы пытаться говорить от их имени?

ПРАВОСЛАВИЕ.ИНФО

Толкование блаженным Феофилактом Болгарским:
Из сего некоторые заключают, что в тот год Господь не вкушал пасхи. Агнца, говорят, ели стоя, а Христос возлежал; следовательно, не ел пасхи. Но мы утверждаем, что Он сначала стоя ел пасху ветхозаветную, а потом, возлегши, преподал Свое таинство: совершил сначала преобразовательную пасху, а потом и пасху истинную. О поступке Иуды предсказывает для того, чтобы исправить его, пристыдить его, если не чем другим, то хоть общением трапезы, и дав ему знать, что он, Иуда, хочет предать Бога, ведающего помышления.
Ученики же стали беспокоиться за себя потому, что хотя совесть их была и чиста, но они более доверяли Христу, чем себе, так как Господь знал сердца их лучше, чем они сами.
Прямо обличает предателя, так как, будучи прикровенно обличаем, Иуда не исправлялся. Поэтому, говоря: «омочивший со Мною», объявляет о нем для того, чтобы хоть так исправить его. Однако, будучи бесстыдным, Иуда обмакнул кусок в том же самом блюде, или тарелке. Затем Господь говорит: «впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем», то есть если Христу и было предопределено пострадать для спасения мира, однако по этой причине вовсе не следует чтить Иуду. Напротив, горе ему, потому что он сделал это вовсе не для того, чтобы посодействовать воле Божией, но чтобы услужить своей злобе. К тому же, если рассмотришь внимательно, Христос не имел непреклонного желания быть распятым. Это Он показывает тем, что молится об удалении чаши. Но так как «прежде всех веков» ведал Он, что по причине злобы врага люди не могут спастись иным способом, — то напоследок желает испить чашу, которой сначала не желал было. Говоря, что «лучше было бы этому человеку не родиться», показывает, что небытие лучше бытия в грехах. Обратите внимание и на слово «идет»: оно показывает, что умерщвление Христа будет скорее переходом, нежели смертью.
Выражение: «когда они ели» присовокупил евангелист для того, чтобы показать бесчеловечие Иуды: если бы он зверем был, то и тогда должен бы смягчиться, ибо вкушал одну пищу с одной трапезы, а он между тем, и будучи обличаем, не пришел в себя; мало того, даже причащаясь тела Христова, не раскаялся. Впрочем, некоторые говорят, что Христос преподал Тайны Своим ученикам тогда, когда Иуда вышел. Так приличествует поступать и нам, то есть удалять нечестивых людей от Тайн Божественных. Намереваясь преломить хлеб, Господь благодарит как для того, чтобы и нас научить приносить хлеб с благодарением, так и для того, чтобы показать, что Он с благодарностью принимает преломление Своего тела, то есть умерщвление, и не негодует на это, как на нечто недобровольное; благодарит, наконец, и для того, чтобы и мы принимали Тайны Христовы с благодарностью. Говоря: «сие есть тело Мое», показывает что хлеб, освящаемый на жертвеннике, есть самое тело Христово, а не образ его, ибо Он не сказал: «сие есть образ», но «сие есть Тело Мое». Хлеб неизъяснимым действием прелагается, хотя и кажется нам хлебом. Так как мы слабы и не решились бы есть сырое мясо и человеческую плоть, то нами преподается хлеб, хотя на самом деле это — плоть. Как Ветхий Завет имел заклания и кровь, так и Новый Завет имеет кровь и заклания. «За многих изливаемая» сказал вместо «за всех изливаемая», ибо и все суть многие. Но почему выше не сказал: «приимите, ядите все», а здесь сказал: «пейте из нея все»? Одни говорят, что Христос сказал это ради Иуды, так как Иуда, взяв хлеб, не ел его, а скрыл, чтоб показать иудеям, что Иисус называет хлеб Своею плотью; чашу же и не хотя пил, не будучи в состоянии скрыть это. Поэтому будто бы и сказал Господь: «пейте все». Другие толкуют это в переносном смысле, а именно: так как твердую пищу можно принимать не всем, а тем только, кто имеет совершенный возраст, пить же можно всем, то по этой причине и сказал здесь: «пейте все», ибо простейшие догматы свойственно всем принимать. От плотского Он переходит к духовному, потому что виноградник, пересаженный из Египта, есть народ израильский, которому Господь через пророка Иеремию говорит: Я насадил тебя как благородную лозу; как же ты превратилась у Меня в дикую отрасль чужой лозы? (Иер 2:21) И пророк Исайя в песне, которую он поет возлюбленному, и все св. Писание в различных местах свидетельствуют об этом. Итак, Господь говорит, что Он не будет уже пить от этой лозы , а только в Царстве Отца Своего. Царство Отца, по моему мнению, есть вера верующих, — это же самое утверждает также и апостол : Царствие Божие внутрь вас есть (Лк 17:21). Итак, когда иудеи снова получат Царство Отца (обрати внимание на то, что Он говорит: Отца, а не Божие), всякий Отец есть имя Сына (omnis Pater nomen est Filli), — когда, говорю, они уверуют в Отца, и Отец приведет их к Сыну, тогда от вина их будет пить Господь и, подобно Иосифу в Египте, будет пить в изобилии (inebriabirur) с братьями Своими (Быт 43:34). По вечери они воспели это для того, чтоб научились мы, что и нам следует делать то же. Идет на гору маслин, а не в другое какое место, чтобы не подумали, что Он убегает; ибо не в неизвестное иудеям место уходит, а в известное. Вместе с тем и для того уходит из кровожадного города, оставивши его, чтобы не воспрепятствовать им гнаться за Собою, а после обличить их, что они преследовали Его и по отшествии.
Как Бог, предсказывает будущее, а чтоб ученики не соблазнились, вменив это в укор себе, говорит, что написано: «поражу пастыря, и рассеются овцы», внушая этим следующее: Я связывал вас всех вместе, отшествие же Мое рассеет вас. Говорится, что Отец поразит Сына. Это потому, что иудеи распяли Господа по изволению, то есть по допущению, Отца. Будучи в состоянии воспрепятствовать им, Отец не воспрепятствовал, а попустил, вследствие чего и говорится, что Он «поразил». Потом, разрешая скорбь учеников, Господь благовествует им: Я восстану и «предварю вас в Галилее», то есть поспешу туда прежде вас. Показывает этим, что Иерусалим Он оставит и отойдет к язычникам, так как в Галилее жили язычники.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *