Смирнов познер

Глава патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства протоиерей Димитрий Смирнов по собственному желанию освобожден от должности по состоянию здоровья – решение принял Священный Синод Русской православной церкви.

Реклама

«Освободить протоиерея Димитрия Смирнова от должности председателя патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства согласно поданному прошению», — говорится в решении Синода.

Священник станет почетным председателем патриаршей комиссии. Должность председателя патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства займет штатный клирик Патриаршего подворья храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Федосьине Феодор Лукьянов, передает РИА «Новости».

Ранее у Смирнов выявили коронавирусную инфекцию. Не так давно он выздоровел и выписался из больницы. Об этом он сообщил на своем сайте.

«Случилось чудо: не только меня выписали, но на день раньше», — пояснил Смирнов. Он отметил, что до дня Успения Пресвятой Богородицы — 28 августа — собирается побыть в затворе.

Также 69-летний протоиерей пожелал своим подписчикам здоровья и поблагодарил их за поддержку и молитвы.

Но Смирнов считает, что у эпидемии коронавируса есть и положительная сторона. Он выразил мнение, что пандемия — «чрезвычайно полезное явление».

По словам священника, с момента ее начала «эгоизм стал ужиматься». Смирнов отмечает, что «вместо него активизируются волонтерство, желание что-то сделать для ближнего, понимание каких-то очень важных для Церкви христианских качеств души».

Также священник, говоря о смерти заболевших COVID-19, в том числе медиков и своих коллег из церкви, заявил, что «эти люди отдали свою жизнь за ближнего, пережили любовь, которая превышает эгоизм».

Советы Смирнова по устройству семьи нередко вызывают неоднозначную реакцию в далеких от православия кругах. Так, в начале нынешнего месяца священник заявил, что супругам, желающим ограничить число детей, стоит воздерживаться от близости, но нельзя прибегать к контрацепции.

Ранее Смирнов указывал, что гаджеты развращают детей.

«Родители продолжают покупать детям всякие гаджеты, которые их приводят в полный разор духовной жизни, после которого восстановить развращенного человека, вернуть его в христианство невозможно», — сказал Смирнов.

Протоиерей добавил, что дети не должны смотреть мультфильмы, особенно иностранные, потому что «в этих мультфильмах фигурируют одни только уроды, одни только бессовестные персонажи, которые бессовестно кривляют русский язык».

В феврале нынешнего года Смирнов раскритиковал незарегистрированные официально отношения. На встрече с участниками православного сообщества OrthodoxBRO священник указал на нередкую «несознательность» мужчин и женщин в России.

«У нас женщины сами не понимают, что такое брак. Неохота сказать, что «я бесплатная проститутка», поэтому говорят: у меня гражданский брак. Здрасьте! Да нет, ты просто бесплатно оказываешь услуги — и все, а так тебя никто за жену не считает», – заявил Смирнов.

По словам протоиерея, мужчины, которые заявляют о своем «гражданском браке» не считают за жен своих партнерш, а воспринимают их «временной утехой».

«Если бы он относился к ней как к жене — ну что, трудно зарегистрироваться, что ли? Да нет, никакого труда», – подчеркнул отец Димитрий.

Он также отметил, что в России замужних женщин «на миллионы больше», чем женатых мужчин – и это следствие такого «несознательного» отношения к браку.

Заявление вызвало смешанную реакцию у некоторых политиков.

«Высказывание это, конечно, глупое оскорбление, неожиданное для церкви. Но они защищают таким образом традиционную семью.… Это же люди – каждый, как может, так и защищает свои ценности. Поэтому можно сказать – нельзя, некрасиво, неправильно, но это их позиция», — считает член Совфеда, председатель Союза женщин РФ Екатерина Лахова.

При этом, сенатор подчеркнула, что гражданский брак очень часто строится, и впрямь, на сексуальных отношениях, а семья — на любви, ответственности и уважении.

Заместитель главы синодального Отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Вахтанг Кипшидзе заявил «Интерфаксу», что слова протоиерея Димитрия Смирнова были произнесены не с целью оскорбить женщин, а для того, чтобы привлечь внимание к проблеме мужской безответственности.

До сих пор не понимаю, почему он дал согласие на интервью. Насколько я знаю, ни один священник Русской православной церкви не может давать интервью без одобрения сверху. Насколько высоко этот «сверху» доходит, не знаю, вряд ли до Патриарха (который мне в интервью отказал), но до какого-то церковного иерарха доходит же? И я представил себе, как достопочтенный Дмитрий Николаевич говорит этому иерарху, что, мол, приглашают в программу «ПОЗНЕР» и уж дозвольте мне пойти, потому что я из этого безбожника сделаю такое, что родная мать не узнает. А иерарх-то совсем не глуп и спрашивает протоиерея, уверен ли он, что произойдет именно так, и Дмитрий Николаевич отвечает, что да, он уверен, можете на меня полагаться. Ну и тот дает ему добро.

Конечно, возможно, ничего такого не было, возможно, это плод моего богатого воображения. Но как бы то ни было, протоиерей Дмитрий Смирнов пришел. И сразу же, сам того не заметив, попал в не очень уж хитрую ловушку. Я спросил его, можно ли считать, что он говорит от имени РПЦ? Или же он говорит от себя? Можно ли считать, что его высказывания будут отличаться от мнения РПЦ? И отец Смирнов ответил, что у него нет взглядов, которые отличались бы от взглядов РПЦ. А что это значит? А это значит вот что:

Когда он говорит о Ленине (поклонником которого я не являюсь ни в малейшей степени), что «эта псина не должна вонять на нашей Земле», это он выражает взгляды РПЦ. Когда он говорит, что Россия не страна многонациональная и многоконфессиональная, а страна мононациональная и моноконфессиональная, он выражает взгляды РПЦ. Когда он говорит, что воспринимает приставку «много» в названных выше словах как нечто враждебное, он выражает взгляды РПЦ.? Когда он говорит, что число евреев, убитых в погромах в России, не было таким ужасающим, он выражает взгляды РПЦ. Когда же я возражаю и привожу некоторые цифры и факты, то он говорит:

– Может быть, вы (то есть еврей – В. П.) в этом вопросе более понимаете.?

Ну, просто красавец! ?Когда он говорит, что является противником демократии, противником того, чтобы все граждане имели одинаковое право голосовать, вне зависимости от своего образования, материального или иного положения, то он выражает взгляды РПЦ.

И апофеозом всего этого стал рассказ о том, как он «обрезал» Черчилля. Не подумал он о том, что я поймаю его с этим, и он явно растерялся. При этом смотрел на меня отец Дмитрий так, что если взгляды могли бы убивать, я был бы трупом.

Я никогда не скрывал того, что я атеист. Вместе с тем я неоднократно говорил, что религия – дело каждого, причем дело абсолютно интимное. Но я также никогда не скрывал своего сугубо отрицательного отношения к Церкви вообще и к Русской православной в частности. Уж если человек верует в бога, то ему не нужны посредники между ним и Всевышним. И особенно такие, как господин Смирнов. Он показался мне человеком бесчестным, высокомерным и лишенным христианской доброты, терпеливости и всепрощения.

Когда я решил начать программу, цитируя слова Смирнова о тех, кто не верует, я был уверен, что в ответ он скажет, что считает меня человеком религиозным, только еще не осознавшем этого, и поэтому его суждения о неверующих ко мне не относятся. Я даже хотел заранее написать это на бумажке, чтобы потом предъявить ее преподобному отцу в качестве доказательства его банальности. Но не сделал этого, о чем жалею до сих пор. Обязан признать, что все-таки один укол от господина священнослужителя я получил, причем неотразимый, поскольку выпад был сделан им в самом конце программы и был, конечно, предметом «домашней заготовки». Когда я задал ему последний вопрос «по Прусту», «Оказавшись перед богом, что вы ему скажете?», он ответил:

«Я скажу: «Как там наш Владимир Владимирович Познер?».

– Держит меня, конечно, только работа. Есть люди, которых я очень люблю. Ну и что? Я могу жить в Париже, они могут приезжать ко мне в гости, я – к ним в гости. Есть мой дом в Москве, с которым мне было бы жалко расставаться, я люблю свой дом… Но держит меня, конечно, работа. Для меня Россия – страна, где волею судеб я стал довольно известным журналистом. И это страна, в которой моя работа нужна немалому, прямо скажу, количеству людей. И я понимаю, что ни в Америке, ни во Франции работать так же, как здесь, я не смогу. По разным причинам. В том числе – по возрастным. А здесь всё-таки у меня большой стаж, меня люди знают давно, и я нахожусь в совершенно исключительном положении по сравнению со многими моими коллегами.

– А на Россию вы смотрите как бы со стороны – взглядом европейца или американца?

– Чёрт его знает… Думаю, что смотрю взглядом человека, хорошо знающего Россию. Знающего её гораздо лучше, чем американец или европеец. Но всё-таки – чуть-чуть со стороны. Я живу здесь с 1953 года. Больше полувека! Я был везде – целинные земли, что там ещё… Но смотрю на это не так, как на своё. Так получилось. Я очень хотел быть русским. Мечтал: ребята, я такой же, как вы! Мне давали понять: да, ты хороший парень…

– Но чужой.

– Да, ты не наш. И они были правы! Я ужасно с этим не соглашался, спорил, был готов лезть в драку. А потом понял, что они правы. На уровне чувств… Знаете, как у собаки шерсть встаёт на холке: что-то не совсем, запах не тот, не совсем.

– Какой выглядит Россия для хорошо знающего ее человека, но со стороны?

– Есть какие-то вещи сугубо российские, которые, конечно, непохожи ни на что другое. У русских есть какие-то совершенно особые качества, которые меня почти что завораживают. Мне кажется, что люди такими были на заре человечества, в них есть какое-то изначальное любопытство, какая-то звероподобность…

– Неандертальцы…

– Нет. Все-таки когда говорят о человеке «неандерталец», имеют в виду, скорее, грубость, тупость, недоразвитость. Русские совсем не неандертальцы. Но в них сочетается невероятный талант с блоковским «Да, скифы мы! Да, азиаты мы! С раскосыми и жадными очами!». Во всём этом есть что-то очень привлекательное – и в то же время отталкивающее…

– В своей книге вы рисуете не очень симпатичный портрет: «Этот характер, склонный к взлетам восторга и депрессивным падениям, эта сентиментальность в сочетании с жестокостью, это терпение, граничащее с безразличием, это поразительное стремление разрушать и созидать в масштабах совершенно немыслимых, это желание поразить и обрадовать всех криком «угощаю!» – при том, что не останется ни рубля на завтра и не на что будет купить хлеб для собственной семьи, эта звероватость вместе с нежностью, эта любовь гулять, будто в последний раз в жизни, но и жить столь скучно и серо, словно жизнь не закончится никогда, эта покорность судьбе и бесшабашность перед обстоятельствами, это чинопочитание и одновременно высокомерие по отношению к нижестоящим, этот комплекс неполноценности и убежденность в своем превосходстве»…

– Ну… Во всяком случае, я точно смотрю на это не как американец. Американец – он вообще никак не смотрит. Он мало этим интересуется.

– Вот как? А мы-то здесь считаем, что американцы только и думают, как бы нам насолить!

– Они ни о ком не думают, кроме себя самих. Это не хорошо и не плохо. Они только тогда думают о какой-то другой стране, когда эта страна может им угрожать. Вот Советский Союз – это была реальная угроза. Сегодня в какой-то степени – Иран. Хотя он не может угрожать Соединённым Штатам, но всё-таки ядерное оружие. А что Россия? Они не думают ни о России, ни о Франции, ни об Испании. Интереса к окружающему миру у большинства американцев нет.

– А как же Госдеп, который строит нам козни?

– Да-да, Госдеп очень плохой, очень плохой! В моей программе министр культуры, господин Мединский, сказал о разговорах про Госдеп: это – для бабушки из Красноярска, только она ведь не знает, что такое Госдеп. Другое дело, когда одна страна финансирует в другой так называемые некоммерческие организации, то возникает подозрение, что иногда деньги используются не совсем по назначению. И это не лишено основания. Но так делают все, а не только Госдеп. Это – правила игры. Ну, присматривайтесь, боритесь с этим – как все. Но то, что делаем мы…

– Принятые в последнее время законы, это закручивание гаек, – реакция власти на внешнее вмешательство такого условного «госдепа» или ответ на протесты внутри страны?

– По-моему, всё это просто реакция очень неуверенной в себе власти. Она же бьёт по собственной стране! Слава богу, Путин не подписал закон об оскорблении чувств верующих.

– Его отложили.

– Хорошо, но отложили же! При том давлении, какое есть со стороны церкви, всё-таки отложили! Прямо хочется аплодировать.

– Просто это уже перебор.

– Вы думаете, именно это – перебор? А закон о государственной тайне? А митинги? А «антимагнитский» закон? А НКО? Вот я занимался борьбой с ВИЧ. У нас была организация, которая на американские, в частности, деньги разъезжала по стране, выбирая города, где наиболее тяжёлое положение с этим. Мы делали сугубо просветительскую программу о том, что в принципе такое ВИЧ, СПИД, как от этого защищаться, почему это существует. Но кончилось финансирование – и кончилась программа. Кому от этого хуже? Американцам?

– Столько времени прошло с «холодной войны», а Штаты до сих пор вызывают у нас такую острую реакцию. Почему?

– Зачастую наши национальные интересы сталкиваются с интересами Соединённых Штатов. В частности – в тех регионах, которые были когда-то «нашими». И которые ныне «нашими» не являются. Свято место пусто не бывает – и американцы туда проникают. У нас это вызывает совершенно ужасную реакцию. Которая объясняется ещё тем, что мы проиграли «холодную войну». Мы же были великой ядерной державой? А теперь мы кто? Мы по-прежнему ядерные, но уже не великие. И это очень трудно пережить.

– Это комплекс неполноценности?

– Это комплекс, конечно. У нас серьёзный комплекс неполноценности. И тогда надо найти, кто виноват. А кто виноват? Конечно же, американцы, кто ж ещё! И мы только об этом и думаем. Причём думают об этом и люди вполне серьёзные, совсем не дураки.

– Вы принимали участие в митинге на Болотной. В 1991 году вы тоже выступали на митинге во время путча…

– Да, тогда я выступал прямо на площади Дзержинского.

– То есть видели две разновидности наших самых массовых митингов – нынешние и те, в 91-м. Как бы вы определили разницу?

– Митинг в 91-м это был митинг победителей, ничего не испугавшихся. И это был митинг людей, полных надежд: вот теперь-то всё будет так, как мы мечтали. Это не был митинг протеста. А то, что мы имели в этом году, это митинг протеста – и без особой надежды.

– Вы не связываете надежд с этой протестной волной?

– Давайте будем говорить о том, есть ли сейчас вообще надежда у людей. Её нет! Есть статистика: 68 процентов людей – вдумайтесь! – считают, что в 1985 году они жили лучше, чем сегодня. Это должно наводить на очень серьёзные размышления. Мы ведь думали, что человек, когда он говорит, что живёт лучше, имеет в виду: деньги, машина, ресторан, могу поехать куда-то… А выясняется, что «хорошо жить» означает вот что: иметь уверенность в завтрашнем дне, понимать, куда движемся, верить своей власти и чувствовать себя комфортно.

– В 1985 году, я это помню, жилось не так чтобы хорошо.

– Всё было плохо, я-то хорошо помню советское время. И помню, как в Барнауле вставали в 5 часов утра в очередь за чёрным хлебом, а о белом и не думали. Но при этом верили! Верили: ничего, сегодня трудно, зато завтра нашим детям будет лучше. А сегодня люди очень сильно сомневаются, что будет лучше. И начинают уезжать.

– Получается, в 1991 году было будущее…

– Так казалось.

– И всё-таки именно в 1991 году, когда казалось, что есть надежда, вы уехали в США.

– Да, я уехал. Почти сразу после путча. Но потому, что здесь у меня не было работы. Фил Донахью пригласил меня работать в США. И мне было очень любопытно: а могу ли я работать рядом с такой «иконой»? Кроме того, я, конечно, очень хотел в Америку. Это моя страна. И я даже не могу сказать вам, вернулся бы я или нет, если бы не потерял там работу. Но там мне не простили того, что когда-то я был пропагандистом в СССР. И я вернулся вынужденно. В России в это время шли мои программы – я приезжал, записывал. Вернулся в самом начале 1997-го. К этому времени уже всё произошло: журналистика «откинула сандалии».

– Мне казалось, что она сделала это в 2001-м, началом был разгром НТВ.

– Во время президентских выборов 96-го стало понятно, что Ельцин не проходит, его поддерживали 5 процентов против тридцати у Зюганова. И люди, владевшие телевидением, то есть Березовский, Гусинский и прочие, просто приняли решение поднимать рейтинг Ельцина и «мочить» Зюганова. А кто делал это непосредственно? Журналисты. У них было такое задание. Но тогда они уже не журналисты. Пропагандисты, называйте как хотите, но это уже не журналистика. Дальше всё так и покатилось. В это время я вернулся. Но какое-то время ещё можно было работать по-прежнему. Я делал программу «Мы», потом «Времена»…

– Под фотографией со съёмок программы «Времена» 2000 года стоит подпись о том, что это время было для вас счастливым.

– Да, но уже тогда программа начинала подвергаться серьёзному давлению. Потом мы делали её уже без всякого удовольствия. Потом стали испытывать уже и стыд. А потом просто сами её закрыли, потому что невозможно стало её делать. Никто нас не закрывал.

– От программы «Познер» вы ещё испытываете удовольствие?

– Пока в программе мне удаётся делать то, что я хочу. Я могу её делать так, как хочу. Да, я иду на компромисс. А кто и где не идёт на компромиссы, покажите мне?

– Но ведь существует, вы сами как-то говорили, список из шести-семи человек, которых вы никогда не сможете пригласить?

– Да, существует, но это не список. Это существует устно. Я принял это условие. И «список» пока не расширяется. Только я воздержался бы от слова «никогда».

– Вы не пробовали пригласить Путина?

– Конечно, пробовал! Я позвонил Дмитрию Пескову (пресс-секретарь президента. – Прим. авт.) и сказал ему: Путину выгодно прийти на мою программу, он же умеет отвечать на вопросы. Песков обещал с ним поговорить. Через 10 дней перезвонил и сказал: нет, он не придёт.

– И ничего не объяснил?

– Нет. Правда, во время нашего первого телефонного разговора он спросил меня, буду ли я «задирать» Путина, который в таких случаях иногда срывается. Буду, отвечаю, но он же президент, он должен уметь держать удар. У него прекрасная память, он помнит все цифры, все факты, и он острый человек, он умеет сказать наотмашь! Ему Песков доложил. И он отказал. Но я понимаю и его. Он мог рассуждать так: я могу выиграть? Могу. Но я и так в порядке. А могу проиграть? Могу. И на чёрта мне это надо?

– Видя, что вы делаете с людьми, особенно с политиками, в своих программах, не каждый согласится через это пройти.

– Я только задаю вопросы. Я же не спорю, отвечайте – больше ничего не требуется.

– Министр культуры, образованный человек, в вашей программе выглядел так, что вспоминался анекдот из вашей книги – диалог между советским и чешским дипломатами: «Зачем вам в Чехословакии военно-морской министр, у вас же нет моря?» – «Но ведь у вас в СССР есть министр культуры?»

– Мединский мне после программы говорит: что-то очень мало мы с вами о культуре поговорили. Он был очень недоволен… Знаете, параллель такая. После того как у меня была Тина Канделаки, Константин Львович (Эрнст. – Прим. авт.) сказал мне: Владимир Владимирович, вы её «раздели». А я отвечаю: так она сама разделась! Люди же сами приходят. Они понимают, что я буду задавать вопросы. Это моя работа. Была у меня Хиллари Клинтон. Я задавал ей трудные вопросы. Единственный вопрос, в котором она проиграла: почему можно признать независимость Косово, но нельзя признать независимость Абхазии? Вот тут она пришла в замешательство: «Ну… Это наш выбор». Мне же нужен только ответ! Но у людей нет опыта интервью. Если сравнить наших политиков с американскими, то те много опытнее. Они приходят, рассматривая это как пиар. В тех странах, где нет государственного телевидения, власть приходит на программы, чтобы объяснить свои взгляды. А у нас до сих пор такой взгляд: журналист – солдат идеологического фронта, а телевидение – инструмент.

– Мы как-то совсем не говорим о положительных явлениях в нашей жизни. Вот борьба с коррупцией началась: «Оборонсервис», ГЛОНАСС, в Петербурге – «трубная» история. Это вообще что?

– Знаете, в суде присяжные уходят для вынесения вердикта и могут вынести решение очень быстро, а могут совещаться сутками. И в это время о них говорят: «The jury is out». Так вот, the jury is out. Ещё непонятно, куда это всё поведёт: это показуха, это борьба кланов или это всё-таки начало борьбы с коррупцией.

– То есть третий вариант вы тоже допускаете?

– Большинство людей, и я в том числе, считают этот вариант сомнительным. Но я предлагаю не спешить. Давайте посмотрим, как это будет развиваться. И мы поймём, что это. А вдруг?

– А эта наша борьба с коррупцией не может стать национальной идеей? Мы же мучительно ищем национальную идею…

– А что такое вообще национальная идея? Давайте освоим космос. Или высадим человека на Луну. Построим коммунизм – новый мир. Это – да, конечно, очень мощно. Но это не возникает искусственно! Вот вы спросите сегодня француза: какая у вас национальная идея?

– Думаю, удивится.

– Он сильно удивится, скорее всего – расхохочется. Ну, может, отшутится. Не обязательно, что это хорошо. Я не возражаю против того, чтобы в стране было желание чего-то такого добиться на общенациональном уровне. Но это не возникает искусственно.

– Страшно ведь не само по себе желание найти национальную идею, а этот безумный поиск, в ходе которого мы хватаемся даже за футбольный чемпионат.

– Да, это сильная идея… Порой мне кажется, что у людей, которые находятся на командных местах, мозги – как у зайца. Какие-то маленькие такие… Они не смотрят на картину широко и не могут понять, что на самом деле происходит в стране. Говоря иначе – они очень плохие шахматисты.

– Так они и играют с такими же плохими шахматистами!

– С кем это?

– С нами. Нас же держат за болванов, которые не понимают, во что с ними играют.

– Мы не понимаем потому, что у нас нет опыта. Так сложилось, так развивалась наша страна. Но постепенно мы начинаем больше понимать. И это могло бы само по себе стать национальной идеей.

– А религия?

– Они видят в церкви последнюю возможность объединить нацию вокруг чего-то. В принципе, это правильно. Но когда такой патриарх, а за ним – такой шлейф, когда и за иерархами такие шлейфы, надеяться на них нельзя. И серьёзные исследования показывают: при том, сколько об этом кричат, в России верующих – порядка пяти-семи процентов. Люди же не дураки, они всё это чувствуют!

Беседовала Ирина Тумакова, «Фонтанка.ру»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *