Свобода воли и свобода выбора

СВОБОДА ВОЛИ – понятие европейской моральной философии, окончательно оформившееся у И.Канта в значении интеллигибельной способности индивида к моральному самоопределению. В ретроспективном плане термин «свобода воли» можно рассматривать как историко-философскую метафору: ее исторически зафиксированные коннотации значительно шире возможного нормативного значения термина, в котором акцентируется смысл понятия «свобода», а «воля» может быть заменена «решением», «выбором» и т.п. эквивалентами. Однако на протяжении многих веков содержательное «ядро» метафоры демонстрирует высокую степень инвариантности основных проблем: что такое моральное действие; подразумевает ли вменяемость свободу воли? Иными словами: должна ли существовать моральная автономия (как условие моральности и как способность к порождению вне-природной причинности) и каковы ее пределы, т.е. как соотносится природный (божественный) детерминизм с интеллектуально-нравственной свободой субъекта?

В истории философии можно выделить два основных способа дедукции понятия о свободе воли. Первый (его придерживались Аристотель, Фома Аквинский и Гегель) сводится к аналитической дедукции понятия о свободе воли из самого понятия воли как способности разума к самоопределению и порождению особой причинности. Второй способ (прослеживается от Платона и стоиков через Августина и большую часть схоластов вплоть до Канта) – постулирование свободы воли как независимости от внешней (природной или божественной) причинности и в силу этого как способности к самоопределению. Для второго способа существуют две разновидности обоснования. Во-первых, теодицея (известная со времен Платона и нашедшая завершение у Лейбница), где свобода воли постулируется для доказательства невиновности божества в мировом зле. Во-вторых, противоположный по исходной посылке (отрицание всякой теодицеи), но сходный по принципу кантовский способ доказательства, где свобода воли постулируется морально законодательствующим разумом. Эти два доказательства сходны в том смысле, что не зависят от содержательного определения воли: довольно допущения некоей величины, которая обеспечивает формальную корректность «уравнений морали». Именно поэтому «свобода воли» эквивалентна здесь «свободе выбора», «решения» и т.д.

«Свобода воли» в античной и средневековой мысли (греч. τὸ ἐφ’ ἡμῖν, αὐτεξούσιον, αὐτεξουσία, реже προαίρεσνς, αὐτονομία; лат. arbitrium, liberum arbitrium). Греческая моральная рефлексия зародилась в универсальной космологической парадигме, позволявшей объяснять моральный, социальный и космический порядки друг через друга: моральность выступала как одна из характеристик «включенности» индивида в течение космических событий. Закон космического воздаяния, выступавший в облике рока или судьбы, выражал идею имперсональной компенсаторной справедливости (четко сформулированную, напр., Анаксимандром – В 1): принципиальное значение имеет не субъективная вина, а необходимость возмещения ущерба, нанесенного порядку любым «виновником» или «причиной». В архаическом и предклассическом сознании доминирует тезис: ответственность не предполагает свободу воли как непременное условие (напр., II. XIX 86; Hes. Theog. 570 sq.; 874; Opp. 36; 49; 225 sq.; Aesch. Pers. 213–214; 828; Soph. Oed. Col. 282; 528; 546 sq.; 1001 sq.).

Сократ и Платон открыли новые подходы к проблеме свободы и ответственности: вменение более устойчиво связывается с произвольностью решения и действия, моральность понимается как эпифеномен высшего нравственного блага, а свобода – как способность к добру. Ответственность у Платона еще не становится в полной мере моральной категорией, но уже и не остается только проблемой нарушения космического порядка: человек ответствен потому, что обладает знанием нравственно-должного (параллели у Демокрита – 33 с; 601–604; 613–617; 624 Лурье). Добродетельность действия отождествляется с его разумностью: никто не погрешает добровольно (οὐδεὶς ἑκὼν ἁμαρτάνει – Gorg. 468 cd; 509 e; Legg. 860 d sq.). Из потребности оправдать божество Птатон разрабатывает первую теодицею: каждая душа сама выбирает свой жребий и несет ответственность за выбор («Это – вина избирающего; бог невиновен» – (Rep. X 617 е, ср. Tun. 29 e sd.). Однако свобода для Платона заключена не в автономии субъекта, а в аскетическом состоянии (в причастности знанию и умопостигаемому высшему благу).

Платоновская теория представляет собой переходный этап от архаических схем к Аристотелю, с которым связан важный момент осмысления свободы воли: понимание «волевого» как самоопределения разума, позволяющее говорить о «спонтанности» произвола и аналитически выводить понятие о независимости решений разума из понятия о самом решении; определение добровольного как «того, что от нас зависит» и указание на безусловную связь вменения с добровольностью поступка. Разум впервые понимается как источник специфической причинности, отличной от прочих видов – природы, необходимости, случая, привычки (Nic. Eth. III 5, 1112а31 s.; Rhet. l 10, 1369 a 5–6); произвольное – как то, причина чего находится в совершающем действие (Nic. Eth. III 3, 1111 а 21 s.; III 5, 1112 a 31; Magn. Mor. I 17, 1189 a 5 sq.), или «то, что от нас зависит» (τὸ ἐφ’ ἡμῖν) – вменение имеет смысл только в отношении разумно-произвольных действий Nic. Eth. III 1, 1110 b 1 s.; Magn. Mor. I 13, 1188 a 25 s.). Понятие «виновности» получает, т.о., субъективно-персональный смысл. Аристотель очертил будущий смысловой круг терминов «воля», «выбор» («решение»), «произвольное», «цель» и т.д. Все термины были восприняты Стоей, а через нее перешли к римским авторам и в патристику. Выводы Аристотеля исключительно продуктивны, но часто подаются им в социальном контексте (мораль свободных граждан).

Стоики очистили «метафизическую» сердцевину проблемы от социальной «шелухи» и вплотную подошли к понятию «чистой» автономии субъекта. Их теодицея, или скорее космодицея, развивала идеи Платона: если зло не может быть свойством космической причинности, оно проистекает от человека. Вменимость требует независимости нравственного решения от внешней причинности (Cic. Ac. pr. II 37; Gell. Noct. Att. VII 2; SVF II 982 sq.). Единственное, что «от нас зависит», – наше «согласие» (συγκατάθεσις) принять или отвергнуть то или иное «представление» (SVF I 61; II 115; 981); на этой основе базировалась идея нравственного долженствования. Стоическая схема свободы воли, была, т.о., задумана с двойным «запасом прочности». Решение разума является источником спонтанной причинности и по определению не может не быть свободным (аристотелевский ход мысли). Во-вторых, оно должно быть свободно, чтобы его вменение принципиально было возможно (выводы из теодицеи платоновского типа). Вместе с тем такая автономия не вписывалась в детерминистическую картину стоической космологии.

Разработанная несколько раньше альтернативная концепция Эпикура исходила почти из тех же посылок, стремясь освободить произвол (τὸ ἐφ’ ἡμῖν) от внешнего детерминизма и связать вменение с произвольностью действия (Diog. L. X 133–134; fatis avolsa voluntas – Lucr. De rer. nat. II 257). Однако, заменив детерминизм рока столь же глобальным детерминизмом случайности, Эпикур утратил возможность объяснить конечное основание нравственного решения, а его концепция так и осталась маргинальным явлением. Т.о., представление о нравственной автономии и безусловной связи свободы и вменимости действия стало доминирующим не ранее 3 в. до н.э. и нашло свое парадигматическое выражение у Плотина (Enn. VI 8,5–6). При этом внутренняя ответственность в античном понимании отличается сильным правовым оттенком: для античного сознания различие нравственности и права не имело того принципиального характера, какой оно приобрело в эпоху христианства, и особенно в Новое время. Универсальный императив античности может быть сформулирован так: целью является собственное совершенство и право ближнего. Нормативными терминами, передающими понятие о свободе воли в текстах нехристианских авторов, были греч. τὸ ἐφ’ ἡμῖν, реже προαίρεσις (преимущественно у Эпиктета), еще реже αὐτονομία и αὐτεξουσία (включая производные, напр., Epict. ‘Diss. IV 1,56; 62; Procl. In Rp. II p. 266,22; 324,3 Kroll; In Tim. III p. 280,15 Diehl), лат. arbitrium, potestas, in nobis (Цицерон, Сенека).

Христианство 1) радикально трансформировало моральный императив, объявив целью благо ближнего и отделив тем самым сферу этики от сферы права; 2) модифицировало теодицею, заменив имперсональный космический детерминизм уникальной божественной причинностью. Вместе с тем проблемная сторона вопроса не претерпела существенных изменений. Сложившееся смысловое поле и апробированные ходы мысли неизменно присутствуют в восточной патристике от Климента Александрийского (Strom. V 14,136,4) и Оригена (De pr. I 8,3; III 1,1 sq.) до Немесия (39–40) и Иоанна Дамаскина (Exp. fid. 21; 39–40); наряду с традиционным τὸ ἐφ’ ἡμῖν начинает широко использозаться термин αὐτεξούσιον (αὐτεξούσια). Восходящая к Аристотелю формула Немесия «разум – нечто свободное и самовластное» (ἐλεύθερον… καὶ αὐτεξούσιον τὸ λογικόν De nat. hom. 2, p.36,26 sq. Morani) типична для большого периода христианской рефлексии (ср. Orig. In Ev. Ioan, fr.43).

При этом проблематика свободы воли все более становилась достоянием латинского христианства (начиная с Тертуллиана – Adv. Herrn. 10–14; De ex. cast. 2), найдя свою кульминацию у Августина (он пользуется техническим термином liberum arbitrium, нормативным и для схоластики). В ранних его произведениях – трактате «О свободном решении» («De libero arbitrio») и др. – разрабатывалась классическая теодицея, основанная на идее рационалистически понимаемого мирового порядка: Бог не отвечает за зло; единственным источником зла является воля. Чтобы мораль была возможна, субъект должен быть свободным от внешней (в т.ч. сверхъестественной) причинности и способным выбирать между добром и злом. Моральность состоит в следовании нравственному долгу: сама идея нравственного закона выступает как достаточный мотив (хотя содержание закона имеет богооткровенный характер). В поздний период эта схема заменяется концепцией предопределения, которая достигает завершения в антипелагианеких трактатах («О благодати и свободном решении», «О предопределении святых» и др.) и приводит Августина к окончательному разрыву с этическим рационализмом. Антагонисты позднего Августина, Пелагий и его последователи, отстаивали ту же классическую теорию свободы произвола и вменения (в форме «синергии», т.е. взаимодействия человеческой и божественной воли), которую разрабатывал Августин в ранних сочинениях.

Средневековая проблематика свободы воли в основных чертах восходит к традиции августиновского «De libero arbitrio»; посредниками между Августином и схоластикой выступают Боэций (Cons. V 2–3) и Эриугена (De praed. div. 5;8;10). Ранняя схоластика – Ансельм Кентерберийский, Абеляр, Петр Ломбардский, Бернар Клервоский, Гуго и Ришар Сен-Викторские – устойчиво воспроизводила классическую схему, ориентируясь на августиновскую версию, но не без некоторых нюансов. В частности, Ансельм Кентерберийский понимает liberum arbitrium не как нейтральную способность произвола (позднее ее liberum arbitrium indifferentiae), а как свободу к добру (De lib. arb. 1;3). Высокая схоластика излагала классическую традицию с заметным перипатетическим акцентом: в 13 в. основой аргументации становится аристотелевское учение о самодвижности души и самоопределении разума, тогда как августиновская теодицея с постулированием свободы воли отходит на задний план. Эта позиция типична для Альберта Великого и особенно для Фомы Аквинского, использующего прямые заимствования из Аристотеля, в частности Sth. I q.84,4= Eth. Nic. III 5,1113 a 11–12). Liberum arbitrium – чисто интеллектуальная способность, близкая к способности суждения (I q.83,2–3). Воля свободна от внешней необходимости, поскольку ее решение само для себя является необходимостью (I q. 82,1 cf. Aug. Civ. D. V 10). Ключевой аспект проблемы свободы воли – вменение: поступок вменяется на том основании, что разумное существо способно к самоопределению (I q.83,1).

Литература:

1. Verweyen J. Das Problem der Willensfreiheit in der Scholastik. Hdlb., 1909;

2. Saarinen R. Weakness of the nill in mediaeval thaught. From Angusfme to Buridan. Helsinki, 1993;

3. Pohlenz M. Griechische Freiheit. Wesen und Werden eines Lebensideals. Hdlb., 1955;

4. Clark M.T. Augustutine. Philosopher of Freedom. A Study in comparative philosophy. N. Y.–P., 1958;

5. Adkins A. Merit and Responsibility. A Study in Greek Values. Oxf., 1960;

6. Die goldene Regel. Eine Einführung in die Geschichte der antiken und früchristüchen Vulgärethik. Gött., 1962;

8. Pohlenz M. Griechische Freiheit. Wfesen und Werden eins Lebensideals, 1955;

9. Clark M.T. Augustine. Philosopher of Freedom. A study in comparative philosophy. N. Y.–P., 1958.

А.А.Столяров

Ренессанс с характерным для него антропоцентризмом и Реформация придали проблеме свободы воли особую остроту. Пико делла Мирандола усмотрел достоинство и своеобразие человека в свободе воли как даре Божьем, благодаря которому возможно творческое участие в преобразовании мира. Бог не предопределяет ни места человека в мире, ни его обязанностей. По своей воле человек может подняться до уровня звезд или ангелов или опуститься до скотского состояния, ибо он – продукт собственного выбора и усилий. Изначальная греховность человеческой природы отходит в тень.

Возвышение человеческой свободы воли заставило вернуться к проблеме ее согласования со всемогуществом и всеведением Бога. Эразм Роттердамский (De libero arbitrio, 1524) настаивал на возможности «синергии» – совмещения Божественной благодати и человеческой свободы воли при условии готовности к сотрудничеству. Лютер (De servo arbitrio, 1525) объявил свободу воли к «чистейшему обману» «иллюзией человеческой гордыни»: воля человека не свободна ни для добра, ни для зла, она находится в безусловном рабстве либо у Бога, либо у дьявола; исход всех действий предопределен Божьей волей. В испорченной грехопадением человеческой душе без Божественной благодати не могут возникнуть чистые помыслы. Еще более жесткую позицию по вопросу о предопределении занял Ж.Кальвин в «Наставлениях христианской веры» (1536): даже сама вера в Христа является действием Божественной благодати, люди извечно предопределены к спасению или проклятию, и никаким деянием нельзя ни обрести благодати, ни утратить ее.

Т.о., основатели протестантизма довели до логического предела провиденциалистскую точку зрения позднего Августина. Последовательное проведение такого «супранатуралистического детерминизма» вело к противоречию, если не к абсурду. Лютер и Кальвин исключили возможность свободного самоопределения, но тем самым отрицалась способность человека быть деятелем, субъектом, а не объектом действия и ставилось под сомнение человеческое богоподобие. Пытаясь сохранить хотя бы видимость человеческой активности (без которой не может идти речи о вине и грехе), Лютер был вынужден допустить свободу воли людей по отношению к тому, что ниже их, напр. к имуществу, и утверждать, что грешат они все же по своей воле. Кальвин лишает человека способности содействовать спасению, но допускает способность сделать себя достойным спасения. Но здесь разрывается всякая связь между действием и результатом. Уже Филипп Меланхтон («Аугсбургское исповедание», 1531,1540) отказался от лютеровских крайностей, а Арминий направил против кальвинистского предопределения движение ремонстрантов.

Пост-Тридентский католицизм занял более осторожную позицию по проблеме свободы юли: Тридентский собор (1545–63) осудил протестантское «рабство воли», вернувшись к пелагианско-эразмовской идее сотрудничества между человеком и Богом, связи деяния и воздаяния. Иезуиты И.Лойола, Л. де Молина, П. да Фонсека, Ф.Суарес и др. объявили благодать достоянием каждого человека, спасение же – результатом ее активного принятия. «Будем ожидать успеха только от благодати, но будем трудиться так, словно он зависит только от нас» (И.Лойола). Их противники – янсенисты (К.Янсений, А.Арно, Б.Паскаль и др.) склонялись к умеренно-августиновской версии предопределения, доказывая, что свобода воли утрачена после грехопадения. Иезуитская апология свободы воли и «малых дел» нередко оборачивалась произволом в толковании нравственных норм (доктрина «пробабилизма»), а янсенистский моральный ригоризм граничил с фанатизмом.

Богословские споры о свободе воли определили размежевание позиций и в европейской философии Нового времени. Согласно Декарту, в человеке духовная субстанция независима от телесной, и свобода воли – одно из ее проявлений. Свобода воли человека абсолютна, поскольку воля может принимать решение в любой ситуации и даже вопреки разуму: «Воля по природе своей до такой степени свободна, что ее никогда нельзя принудить». Эта нейтральная способность произвольного выбора (Liberum arbitrium indifferentiae) – низшая ступень свободы воли. Уровень ее возрастает по мере расширения разумных оснований выбора. Болезнь и сон сковывают свободу воли, ясный рассудок способствует ее высшему проявлению. В силу картезианского дуализма оказалось невозможным объяснить, как воля вторгается в цепь изменений телесной субстанции.

Пытаясь преодолеть этот дуализм, представители окказионализма А. Гейлинкс и Н.Мальбранш акцентировали единство человеческой и Божественной воли.

На протестантской почве супранатуралистический детерминизм преобразовался в натуралистический (Т.Гоббс, Б.Спиноза, Дж.Пристли, Д.Гартли и др.). У Гоббса Божественное провидение отодвинуто к началу непрерывной цепи естественных причин, все события в мире и человеческие действия причинно обусловлены и необходимы. Свобода человека определяется отсутствием внешних препятствий для действия: человек свободен, если он действует не из страха перед насилием и может сделать то, что он желает. Само же желание несвободно, оно вызвано внешними объектами, врожденными свойствами и привычками. Выбор – только борьба мотивов, «чередование страха и надежды», исход ее определяется сильнейшим мотивом. Иллюзия свободы воли возникает из-за того, что человек не знает силы, определившей его действие. Аналогичная позиция воспроизводится Спинозой: «Люди сознают свое желание, но не знают причин, коими они детерминируются» и Лейбницем: «…В человеке наперед все известно и определено… а человеческая душа в некотором роде есть духовный автомат».

Нравственные понятия и побуждения ставятся при этом в один ряд в естественными причинами.

Соотношение свободы воли и причинной детерминации – одна из центральных проблем философии Канта. Как эмпирический субъект человек подчинен непреложным естественным законам, и при знании всех предшествующих условий его действия можно предсказать с той же точностью, что и солнечные и лунные затмения. Но как «вещь в себе», не подлежащая условиям пространства, времени и причинности, человек обладает свободой воли – способностью к самоопределению независимо от чувственных побуждений. Эту способность Кант называет практическим разумом. В отличие от Декарта он не считает идею свободы воли врожденной: она выводится им из понятия о должном (sollen). Высшая форма свободы воли («позитивная свобода») состоит в нравственной автономии, самозаконодательстве разума.

Фихте резко перенес акцент с бытия на деятельность, объявив весь мир («не-Я») продуктом свободного творчества Я и полностью подчинив теоретический разум практическому, знание (Wissen) – совести (Gewissen). Причинно-следственные связи становятся отчуждением целевых отношений, а мир природных зависимостей – иллюзорной формой восприятия продуктов бессознательной деятельности человеческого воображения. Обретение свободы – это возвращение Я к самому себе, осознание им того, что оно же произвело бессознательно восхождение от чувственного влечения к сознательному целеполаганию, ограниченному только наличием других разумных Я; через право свобода реализуется в обществе. Движение к свободе воли – содержание гегелевской психологии духа, а история предстает у Гегеля как становление предметных форм свободы: абстрактного права, морали, нравственности. В культуре западного мира, рождающейся вместе с христианством, обретение свободы понято как предназначение человека. Произвол – только ступень в развитии свободы, ее негативная рассудочная форма (абстрагирование от всего случайного), выявляющая свободу воли как способность к самоопределению. Высшее обнаружение свободы воли – нравственный поступок, акт ее совпадает с решением разума.

Шеллинг, восприняв идеи Я.Бёме и Ф.Баадера, акцентировал в понятии свободы воли момент антиномичности. Человеческая свобода воли коренится не в разуме и его автономии, но имеет метафизическую глубину, она может вести как к добру, так и к греху, пороку: в стремлении к самоутверждению человек способен сознательно выбирать зло. Это иррационалистическое понимание свободы воли исключало толкование ее как господства разума над чувственностью.

Марксизм, следуя гегелевской традиции, видит основное содержание свободы воли в степени практической информированности. По формуле Ф.Энгельса свобода воли – это «способность принимать решение со знанием дела». А.Шопенгауэр возвращается к спинозовскому толкованию свободы воли как иллюзии человеческого рассудка: атрибут свободы приложим не к феноменальному действию, а к ноуменальному бытию (воле как вещи в себе) и практически сводится к верности своему умопостигаемому характеру.

В 20 в. в «новой онтологии» Н.Гартмана разъединяются понятия свободы и активности, свободы и независимости. Низшие слои бытия – неорганический и органический – более активны, но обладают меньшей свободой, высшие слои – душевный и духовный – более свободны, но не обладают собственной активностью. Переосмысляется взаимоотношение свободы негативной (произвола) и позитивной (разумной ценностной детерминации): человек обладает свободой воли не только в отношении к низшей физической и психической детерминации, но и в отношении к Богу, иначе говоря, к объективной иерархии ценностей, мир которых не обладает непреложной детерминирующей силой. Идеальные ценности ориентируют человека, но не предопределяют его поступков. К кантовской антиномии свободы и естественной причинности Гартман добавляет антиномию долженствования: должное определяет поведение личности идеально, т.е. спектром возможностей, но, чтобы выбор состоялся, необходима реальная воля, которая связана с автономией лица, а не автономией принципа.

Онтологическое обоснование свободы воли содержалось в трудах таких представителей феноменологии, как М.Шелер, Г.Райнер, Р.Ингарден). Своего рода «идолатрию свободы» (С.А.Левицкий) представил экзистенциализм, доведший антиномичность человеческого существования до глубокого трагизма – «здоровой трагедии жизни» у К.Ясперса или «трагического абсурда» у Ж.-П.Сартра и А.Камю. Религиозный экзистенциализм трактует свободу воли как следование указаниям трансцендентного (Бога), выраженным в форме символов и шифров бытия, которые озвучиваются совестью. В атеистическом экзистенциализме свобода воли – это способность сохранить себя, коренящаяся в ничто и выражающаяся в отрицании: ценности не имеют объективного бытия, человек сам конструирует их, чтобы осуществить свою свободу. Необходимость – это иллюзия, оправдывающая «бегство от свободы», как выразился неофрейдист Э.Фромм. Абсолютная свобода делает бремя ответственности настолько тяжким, что для его несения необходим «героизм Сизифа».

Русская религиозная философия 20 в. (Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, Н.О.Лосский, Б.П.Вышеславцев, Г.П.Федотов, С.А.Левицкий и др.) исходит из сочетания Божественной благодати со свободным самоопределением человека. Наиболее радикальна позиция Бердяева, считающего вслед за Я. Бёме, что свобода, коренящаяся в совечной Богу «бездне», предшествует не только природе, но и бытию вообще; свободный творческий акт становится у Бердяева верховной и самодовлеющей ценностью. В конкретном идеал-реализме Н.О.Лосского свобода воли объявляется сущностным атрибутом «субстанциальных деятелей», самостоятельно творящих свой характер и свою судьбу (в т.ч. от своего тела, характера, прошлого и даже от самого Бога), не зависящих от внешнего мира, так как все события суть для их поведения лишь поводы, а не причины.

Литература:

1. Виндельбанд В. О свободе воли. – В кн.: Он же. Дух и история. М., 1995;

2. Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса. М., 1994;

3. Левицкий С.А. Трагедия свободы. М., 1995;

4. Лосский Н.О. Свобода воли. – В кн.: Он же. Избранное. М., 1991;

5. Лютер М. О рабстве воли;

6. Эразм Роттердамский. Диатриба, или Рассуждение о свободе воли. – В кн.: Эразм Роттердамский. Философ. произв. М., 1986;

краткий диалог на эту тему состоялся в комментах:

    nikadubrovsky: Ваша теория про левые кампусы правильна только отчасти … никакой левизны как основополагающегося мировозрения, там не было и нет.

abcdefgh: Глобус так устроен, что все люди его населяющие видят все его детали по разному. Это не всегда удобно, но другого нет.
Кто-то считает что в мире происходит потепление, кто-то наоброт, а другие и вовсе считают что дело не в том. Если «озоновая дыра» дала новый импульс развитию индустрии холодильников — принудительно сократив директивой правительста срок жизни предшествующих их поколений — то, полагают многоие из моих оппонентов, какая разница была ли та «дыра» …
Аналогичным образом рассуждая — в рамках той же логики — оказывается, что если реальной или мифической угрозой «потепления» окажется возможным заставить людей пересесть на более экономичные автомобили, использовать альтернативные нефти источники энергии и совершать иные в конечном счете могущие оказаться рациональными поступки, то какая разница является ли оскароносное «потепление» межпланетных масштабов аферой или всам деле где-то что нагрелось.
Популярная кстати не только в левых цитаделях ученой мысли логика. Понятно что они могут себе позволить так рассуждать потому хотя бы что не имеют исторического опыта — по этой ветви истори политической мыслим девственно чисты. Историю же левой мысли изучают по книжкам в которых не написано кто был отцом-основателем массового применения подобной логики в политич=еской жисти. По моим лично наблюдениям они и имени то такого — Андрей Януарьевич Вышинский — в огромном своем большистве не слышали.
Так что вопрос о том есть ли там у их в мозгах «основопологаяющая левизна» или это следует называть иначе в конечном счете оказывается версией все того же бессмертного тезиса известного судебного заседания: «ну да конечно, все так господин судья. Иду смотрю таз. Подхожу ближе — нет, …».
Если смотреть сдаля то готов был бы согласиться на любую терминологию в задачах анализа обсуждаемого явления. Вот только когда подхожу ближе, то ясно вижу, «нет — …» и ничего другого, только она .
Иными словами, есть ли там «левизна» вседовлеющая — иллюстрируемая в том числе и тем наблюденным фактом, что избиратели, долго сидящие на велфаре или много времени проведшие в кампусах ведут себя по их политическим предпочтениям всегда и на всех выборах как однояйцовые близнецы — или то же явление назовем как угодно иначе, на статистически наблюденный факт, что уже свыше 80 процентов преподавателей в тех кампусах исповедуют леволиберальные взгляды и при том внедряют их всеми доволенными ( и недозволенными впрочем тоже ) методами в увы незащищенные еще жизненным опытом головы юных студентов (то есть занимаются в полном смысле этого слова политическим совращением малолетних) никак не влияет.

И уж тем более никакое кино не может заслонить живые впечатления о жизни в тех кампуса которые по разным поводам имею возможность наблюдать уже много лет в том числе и в личном обшении на всех там уровнях. Можно сказать что смотрю это многосерийное кино уже свыше 10 лет. Хотя конечно при случае бы глянул и кино тоже — спасибо за ссылку — если Вы находите его информативным.

Противопоставление свободы и своеволия – общее место. Интернетовские попытнки найти первоисточник привели к цитате из Тацита (неплохая скороговорка, а).

Поэтому процитирую не первоисточники, а очень точную формулировку Надежды Мандельштам:

Что же такое свобода и своеволие? Свобода основана на нравственном законе, своеволие — результат игры страстей. Свобода говорит: «Так надо, значит, я могу». Своеволие говорит: «Я хочу, значит, я могу». Частый вариант: своеволие маскируется под научное знание. Оно говорит: «Я точно знаю, что нужно, значит, я могу и заставлю всех делать то, что считаю нужным».

<..>

Свобода ищет смысла, своеволие ставит цели. Свобода — торжество личности, своеволие — порождение индивидуализма

.

<..>

По-настоящему трагична свобода. Перед свободным человеком стоят тысячи вопросов, и основной из них — прав ли он, что стоит на своём, не считаясь с общим мнением, нет ли в его поведении гордыни. Ведь ему нередко приходится идти наперекор обществу, всегда до известной степени заражённому своеволием. Трагичность свободного человека особенно заметна в эпохи вроде нашей, когда болезнь своеволия охватывает целые народы. Свободному человеку приходится знать, видеть и понимать, чтобы не сбиться с пути. Он всегда в напряжённом внимании и никогда не теряет связи с действительностью, хотя толпе кажется, что он витает в облаках. Он вынужден подавлять в себе инстинкт самосохранения, чтобы сохранить свободу. Она не даётся готовенькой в руки, за неё нужно дорого платить.

Дело свободного человека ясно, потому что он не ставит цели, но ищет смысл. Искание смысла трудно, потому что непрерывно возникают миражи и не так-то просто рассеиваются. Свободный человек стоит на своём, потому что не может отречься от истины, но ведь и миражи прикидываются истиной. Свобода в руки не идёт, она достигается внутренней борьбой, преодолением себя и мира, постоянным вниманием и болью. И всё же даже неполная доля свободы резко выделяет свободного человека из толпы. У него прямая походка и глубокое сознание греховности, почти полностью утраченное сегодняшней толпой. Свободный человек не прельщается толпой на площади. Он не играет роли, а живёт. Жить ему трудно, но зато он свободен.

Несчастье своевольца (и своевольного общества) в разрыве между «хочу» (цель) и «могу». Когда своеволец не может добиться цели, он впадает в неистовство. Цель у своевольца бывает любая — женщина, богатство, перестройка общества по задуманному плану, что угодно…

<..>

Своеволец, услыхав от женщины «нет», способен пустить себе пулю в лоб, человек, стремящийся к богатству, пускает по ветру всё, что у него есть, надеясь выиграть в карточной или биржевой игре. Иногда он становится блатарём и вскрывает банковский сейф, расплачиваясь за это тюрьмой. Своеволец уничтожает всё и всех, кто ему мешает, и прежде всего самого себя. Разрушение и самоуничтожение — неизбежные следствия своеволия.

Своеволец, теряя чувство реальности, непрерывно взвинчивает себя мыслью, что ему всё доступно и он всё может. Своевольный человек и своевольное общество не только не желают считаться с реальностью, но действительно не видят её. В уме они переделывают её на свой лад и не способны поверить, что она иная.

История первой половины двадцатого века, прочтённая как разгул своеволия, отказавшегося, как ему положено, от всех ценностей, накопленных человечеством, является прямым следствием гуманизма и «демократии», потерявших религиозную основу. Таков процесс, длившийся веками и пришедший к логическому завершению в нашу эпоху.

Дар нашего времени — снисходительность к себе, отсутствие критериев и не покидавшая никого жажда счастья. Мне кажется, ни одна эпоха не дала такого пафоса самоутверждения и своеволия, как наша. Это болезнь времени, и она ещё в полном разгаре.

К чему я это всё? Политическая мысль нынешнего постмодернистского мира крайне поощрительно относится к любым проявлениям своеволия, но сплошь и рядом абсолютно нетерпима к свободе.

Да саму границу нынешнее государство, нарочито нерелигиозное, не может и не умеет провести. Да и кто будет отличать добро от зла? Трудно найти профессию, больше неподходящую для этого, чем политик или журналист. В профессии судьи или врача можно найти религиозную составляющую, и даже в профессии политика=царя. Но не в профессии профессионального выборного политика.

Что мы – не политики, а простые люди, еще не разучившиеся видеть суть и отличать свободу от своеволия – можем противопоставить этой мутной волне? В первую очередь – безразличие к их так называемым ущемленным правам. Борются ли они за свое право писать картины из говна и выставлять их на всеобщее обозрение и обоняние, добиваются ли они возможности женщинам молиться на мужской половине у Стены плача, пройтись гей-парадом по Святому городу; апеллируют при этом к демократическим традициям и свободе слова – мы им не защитники.

Это, впрочем, не значит, что у нас с ними не может быть тактических союзов. Но – при условии взаимности. А на чувства наши пусть не рассчитывают.

либерализм это замечательно. русский/российский либерал замечателен.
да, (РФянский, пост-советский) «либерал» это ругательство. (хотя и РФянский «патриот» это его собрат). последние два года «либеральные» ребята и вовсе сами себя оформили, расчехлившись украинскими националистами. дно пробито, конгратс!
__________________
феномен этот люди конечно наблюдают.
кто-то умиляется ерефянскими евреями «либералами», которые при смене места жительства (или темы разговора) уже не скажут нечто похожее на «голланы не наш, не надо нам цахала, власти и денег, нет у нас интересов, а ты еврей вообще самвиноватфошизтноциздплати&кайся».
кто-то лицезреет всяк кацов-шехтманов и прочих макаревиче-ахеджакствующих, вымазывающих рф и русских каками, лишь бы понравится буссрянину, хотя как только робко высказывают претензии к достижениям майдана — сразу получают порцию помой на свою головешку 🙂
кто-то смотрит как ребята безапелляционно клеймят всех ватой и мечтают придти ими володеть.
кто-то смотрит как рыжая (латынина?альбац?) едет к прибалтам и говорит, что «хорошо что русскому * не дали голосовать». демократично и либерально, ну. чеченскую интеллигенцию наверное тоже в свое время поддержали на ура. а кармическая кара настигла только борю.
_________________
у ребят вообще немало интересных цитат (нарусовы, кохи, новодворские, имя им легион), за которые пока они не теряют ни здоровье, ни свободу (все же для либерал-чекиздов свои — пост-советские. вон как макаревича защищали недавно). я где-нибудь в польше не представляю, чтобы аналог ресфедских «либералов» существовал. а уж гранты из бюджета или от народных достояний — вообще немыслимо. но что поделать, у ребят там своё государство, свои элиты, свои сми…
_________________
кто-то ищет корень проблем в шестидесятниках. негуманный сталиноидский режим эксплуатировал державную и русскую риторику и жить от этого лучше не выходило, по сему давайте от всего этого откажемся. сталиноидский и советский режим ушел, а прошлая установка осталась. (кратко выразился, по сему не уверен что понятно со стороны)
кто-то считает, что проблема в статустной установке. мол мы тут должны быть властью, подвиньтесь, питерская братва. вообщем всяк новиопы и московские граждане из ряда привилегированных в совке национальностей (кавказцы, евреи, освидомленные уссряне), а может и потомки каких-то отстраненных в свое время большевичков или детей арбата хотят пауэр/мани.
некоторые кивают на глобальные тренды и леволиберализм с мечтами о сингулярностях, техноукладах, открытых границах и прочей райской жизни, которая таки обязательно наступит, но когда расступятся всяк державники и националисты перед левыми интеллехтуалами и ихспертами…
другие считают, что это хитрый план хутина и что питерской братве такие ребята полезны ибо на таком фоне даже чайки-бастрыкины и прочие шувалово-якунины смотрятся либералами и интеллектуалами…
Edited at 2016-05-06 21:15 (UTC)

Свобода воли – движущая сила для развития души. Цель Господа состоит в том, чтобы человек стал подобен Ему. Но чтобы человек достиг этого, Создателю сначала было необходимо сделать его свободным3.

Благодаря свободе выбора, которую дал нам Небесный Oтeц, мы можем выбрать Иисуса Христа и следовать Ему.

В есть важное упоминание о «войне на небе” (Откровение 12:7). Это не только существенный факт, но в каком-то смысле он противоречит нашим представлениям о Небесах как о Целестиальной обители счастья, где войны и раздоры невозможны. Это упоминание важно для нас, потому что подразумевает свободу воли и действия в мире духов. В Драгоценной Жемчужине мы читаем: «А потому, так как сатана восстал против Меня и пытался уничтожить свободу воли человека, которую Я, Господь Бог, дал ему, а также чтобы Я дал ему Свою собственную силу, силой Единородного Моего, Я повелел свергнуть его;

И он стал сатаной, да, самим дьяволом, отцом всякой лжи, для того, чтобы обманывать и ослеплять людей и вести их пленными по воле своей, то есть тех, кто не внимают голосу Моему” (Моисей 4:3–4; курсив составителей).

Два факта здесь должны привлечь ваше внимание: во-первых, сатана хотел уничтожить свободу воли человека. Свобода воли – это дар от Бога. Это – одно из Его Божественных качеств. Во-вторых, сатана хотел заменить собою Бога. Я цитирую: «Дай мне честь Твою” .

Мир не понимает всей важности этого Божественного дара, данного человеку. Это такое же неотъемлемое его свойство, как разум, который, как нам сказано, нельзя сотворить или создать 4.

Свобода воли и связанная с ней ответственность – это фундаментальные аспекты учения Иисуса. На протяжении всего своего служения Он подчеркивал ценность личности и являл пример того, что в современном откровении названо «работой и славой” Бога – «осуществить бессмертие и жизнь вечную человека” . Такой прогресс возможен только благодаря Божественному дару свободы души.

С другой стороны, сила исходит и от самого Люцифера. Еще когда человечество находилось в состоянии, сатана предлагал лишить людей свободы выбора, стремясь обрести силу, чтобы принудить человечество исполнять только его волю. Если бы этот план был принят, люди стали бы простыми марионетками в руках диктатора, а цель прихода человека на Землю стала бы недостижимой. Сатана предложил свою систему правления, поэтому он был изгнан, а принцип свободы воли был установлен5.

При том, что Бог создал вселенную и все в ней, «человек – это жемчужина Божьего сотворения”. Это еще один способ выразить ту мысль, что Земля была создана для человека, а не человек для Земли. Бог дал человеку часть Своей Божественности. Он дал ему возможность выбирать, и ни одно другое творение в мире не имеет этого дара. Вместе с этим Он возложил на человека обязанность вести себя так, как подобает вечному существу. Невозможно себе представить более важный для человека дар, чем свобода выбора. Вы, и только вы лично несете ответственность; владея свободой выбора и пользуясь ею, вы растете как личность и развиваете свой разум, вы приближаетесь к Божеству, и в конечном итоге вы сможете достичь возвышения. Это великая ответственность. Очень не многие люди понимают это и ценят. Пути ясно обозначены: один предлагает существование животного, другой – изобильную жизнь. И все же самое великое творение Бога – человек – часто соглашается опуститься до уровня животного6.

После дара самой жизни право распоряжаться этой жизнью – величайший дар Бога человеку… Свобода выбора должна цениться выше, чем любая собственность, доступная на Земле. Это – неотъемлемое свойство человеческого духа. Это Божественный дар… У каждого человека, где бы он ни родился – в полной нищете или в роскоши, доставшейся ему по наследству, – есть этот самый драгоценный в жизни дар – дар свободы воли, унаследованное и неотъемлемое право человека7.

В Священных Писаниях сказано, что (1) необходима для спасения человека и (2) может стать мерилом, по которому будут оцениваться действия людей, организаций и целых народов.

«А потому радуйтесь в сердцах ваших и помните, что вы свободны поступать по своей воле и избирать путь вечной смерти или путь вечной жизни” (2 Нефий 10:23)8.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *