Святая моника житие

Словосочетание «христианская семья» уже само по себе настраивает на что-то очень благостное. Муж и жена молятся, посещают службу, учат детей Закону Божьему. Дети вырастают, становятся монахами или священниками, да и сами родители на старости лет тоже принимают постриг. Такое вот распространенное мнение об идеальном образе христианской семьи. Но есть в истории Церкви одна святая женщина, жизнь которой — полная противоположность этому стереотипу.

Муж у нее не только в церковь не ходил, но вместо этого — беспардонно «бегал по девочкам». Ее сын, когда подрос, стал встречаться с девушкой, которая вскоре родила ему ребенка. При этом жениться молодые люди даже не собирались. Дальше — ничуть не лучше: сын попал в еретическую секту и стал активно проповедовать ее лжеучение. Ну как, вы еще готовы читать дальше? Тогда необходимо пояснить, что речь идет о святой Монике — матери одного из самых известных учителей Церкви — блаженного Августина.

Замуж по приказу

Любовь — не чувство, а выбор. Сейчас об этом написано множество книг и статей, но святой Монике пришлось открывать эту истину самостоятельно: ее выдали замуж, даже не спрашивая ее мнения. IV-й век — так тогда было принято.

И не в том была проблема, что девушка не встречалась с будущим мужем до свадьбы, а в том, что он — не был христианином. Или, как сказали бы сейчас — был неверующим. То есть она оказалась вынуждена жить с человеком другого мировоззрения, который абсолютно по-другому смотрел на все, что является для человека важным в жизни.

Влюбленные — это не те, кто смотрят друг на друга, а те, кто смотрят в одном направлении. Автор этого афоризма неизвестен, но точно известно другое — Моника была полностью лишена этой радости. Тем не менее, «…она спокойно переносила его измены, — вспоминает Августин, — никогда по этому поводу не было у нее с мужем ссор».

Такие обстоятельства многих могли бы повергнуть в стресс и стать причиной невыносимых страданий. Моника же считала иначе. Жизнь с неверующим мужем — это не проблема, а задача, и в Писании есть рецепты ее решения. «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие», — учит святой апостол Петр. Именно так и поступала Моника. Она никогда не перечила ему, зная его вспыльчивый характер. «Она служила ему, как господину и старалась приобрести его для Бога», — пишет святой Августин. В конце концов, она победила. Патриций крестился. Но между этими двумя событиями — свадьбой и крещением мужа — пролегли долгие годы совместной жизни, рождение трех детей, бесчисленные измены мужа и такие же бесчисленные молитвы жены за него.

В случае с Моникой задача обращения мужа в веру была осложнена по крайне мере двумя обстоятельствами. Муж не видел никакой проблемы в том, что он «ходил налево». И, по-видимому, даже не скрывал их, раз его сын говорит про «измены». Чтобы стать христианином, его нужно было убедить в том, что такое поведение — предательство, и от него следует отказаться раз и навсегда. Но что самое сложное — Монике и самой нужно было найти в себе силы простить гулящего супруга. Ей удалось и то, и другое.

Единственный источник сведений о жизни святой Моники — воспоминания ее сына Августина. Он не дает подробных описаний того, как она привела к вере своего мужа. Но можно выделить несколько правил жизни святой, которые дают об этом некоторое представление:

— никогда не упрекать мужа за его недостатки, какими бы страшными они не казались

— искренне его слушаться, считая себя его служанкой

— ни в коем случае не упрекать его в чем-либо, даже если это кажется вполне справедливым

— всегда молиться о нем

Не очень похоже на то, чтобы Моника была счастлива в семейной жизни. Фактически значительная часть отведенных ей лет (а прожила она 56 лет) — это стрессовые ситуации и душевные травмы. Дело не только в том, что муж изменял. Скорее всего, он не раз повышал голос на жену. Ему было с кого брать пример. В других семьях, отношения с которыми поддерживали Моника и Патриций, мужья даже били своих жен, и никто не считал это особой трагедией. По крайней мере, Августин вспоминает, что подружки его матери ходили с синяками. Но Патриций не поднимал руку на Монику, хотя, как вспоминает сын, был очень вспыльчивым человеком. Сейчас сказали бы, что святая обладала эмоциональной компетенцией — знала чувства своих близких, свои собственные и умела эти знания применять с пользой для всей семьи.

Отдельная история — это общение Моники с подружками. Женщины часто жалуются подругам на свою жизнь, в том числе — и на других приятельниц. Моника терпеливо выслушивала их жалобы, но никогда не поддерживала их ворчание или осуждение. «Моя мать сообщала каждой приятельнице то, что содействовало примирению обоих».

Живи Моника в наше время, она собирала бы полные залы на тренинги по личностному росту и искусству общения. Столкнувшись с огромным количеством стрессовых ситуаций, она все эти ситуации спокойно решала, искусно завершая каждый конфликт миром. Но ее главная победа — это спасение сына.

Сандро Боттичелли. Святой Августин Блаженный в молитвенном созерцании. Фреска. Ок. 1480 г.

Молитва матери

У Патриция и Моники было трое детей — двое мальчиков и девочка. Старшего звали Августин. Мальчик вырос и стал вести далеко не благочестивую жизнь. Жил со своей девушкой, как сейчас сказали бы, в «гражданском браке». У них родился ребенок. Дальше — хуже. Августин попал в секту манихеев, и, увлекшись их учением, сумел завлечь в эту организацию своих друзей.

Что могла сделать в такой ситуации Моника? Призывать сына исправиться, заказывать молебны? У нее было две простых методики: она молилась сама и просила знакомых священников убедить сына в истинности христианства. Один из священников ответил ей: «сын таких слез не может погибнуть». Другими словами: ты так много о нем плачешь, что он точно станет христианином. «В разговорах со мной она часто вспоминала, что приняла эти слова так, как будто они прозвучали ей с неба», — пишет Августин.

Как молилась святая Моника? Заказала сорокоуст в семи храмах? Читала акафисты? Нет, конечно, всего этого не было в ее времена. Но одно мы знаем точно — Августин был в секте долгих 10 лет. Все это время мать не теряла надежды. И, в конце концов, Августин стал православным христианином. Его мать умерла в год его крещения. Ей было тогда 56 лет, сыну — 33 года.

На первый взгляд — не самый сильный результат миссионерской работы: за 10 лет — всего лишь один обращенный. Но давайте вспомним, кем стал этот человек — одним из самых великих святых христианской церкви, равно почитаемый и православными, и католиками. Его «Исповедь» до сих пор остается одной их самых сильных христианских книг. В ней, кроме всего прочего, есть и такие слова: «Да, если я — достойный сын Твой, Господи, это оттого, что Ты даровал мне в матери верную рабу Твою».

Две классических проблемы христианской философии — теодицея и исповедь — были развернуты в новую, невиданную в XIX в. в европейской культуре художественно-философскую систему Федором Достоевским. Теодицея и исповедь — это первое в европейской мысли проявление личности. В библейском мире теодицея обретает трагический смысл: Иов говорит о Боге: «Предал Он землю во власть злых, // Завесил лица судей земли; // А если не Он, кто еще?» (Иов 9:24). Не случайно, книга Иова была любимой книгой Августина (написал «Заметки на книгу Иова») и Достоевского, к которой он обращался не раз. Замечу, кстати, что Августин равно почитался и западной и восточной церквями.

Когда Достоевский начинал свою творческую деятельность, в русской мысли необычайно остро шли споры о развитии христианской культуры в России и на Западе. Проигрывались мотивы католичества, лютеранства, православия. Обсуждалось, способен ли русский народ к христианству? Есть ли в нем вера или сплошное суеверие? Святые отцы, монахи и священники Запада и Востока, создавали великую теологию.

Россия такого опыта не имела. «У православной церкви нет ни своего Фомы Аквинского, ни своего Лютера. Сильная своею мистической традицией и символическою глубиною культа, восточная церковь уже с VII в. утрачивает напряженность и отчетливость богословски-спекулятивной мысли» , — писал Федор Степун. Религиозную философию надо было создать. Достоевский не был академическим ученым, хотя известно, что читал Гегеля и Канта. Но как заметил Л. Шестов: «Что касается диалектики, то даже сам Гегель спасовал бы пред подпольным философом Достоевского». Подпольный философ в своей страшной диалектически написанной исповеди ставит проблему теодицеи, гораздо более страшную, нежели ставил, скажем, немецкий философ Лейбниц. Кант тоже не принимает, как и Вольтер, лейбницианского оптимизма. Но если Вольтер насмехается, то Кант говорит о невозможности для человеческого разума в принципе решить проблему теодицеи: «Вопрос этот будет оставаться нерешенным, пока нам не удастся с достоверностью показать абсолютную неспособность нашего разума проследить отношение, в котором доступный когда-либо опытному познанию мир стоит к высшей мудрости, — ибо тогда все дальнейшие попытки мнимой человеческой мудрости постичь пути мудрости господней полностью исключаются. Остается только доказать, что для нас достижима хотя бы негативная мудрость, а именно сознание неизбежной ограниченности наших дерзаний, наших посягательств увидеть то, что гораздо выше нашего взора, — и тогда этот судебный процесс будет раз и навсегда закончен» . Ссылаясь на историю Иова, Кант требует от человека смирения и терпения.

Безымянный герой Достоевского из «Записок из подполья» поворачивает проблему: он просто не находит Богу оправдания. И характерно, что герой — без имени: его устами словно говорит человек как таковой. Герой грозится разрушить не только Добро фурьеристов и социалистов, но и вообще Добро как таковое. Герой повести, бедный и униженный, не верит, что, узнав бы свои нормальные интересы, «человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал добрым и благородным» . А потому восклицает, что из принципа противодействия Зло будет делать — и совершает его, поглумившись над человеческим достоинством проститутки Лизы. Он утверждает: «»О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро? О младенец! о чистое, невинное дитя! да когда же, во-первых, бывало, во все эти тысячелетия, чтоб человек действовал только из одной своей собственной выгоды? Что же делать с миллионами фактов, свидетельствующих о том, как люди зазнамо, то есть вполне понимая свои настоящие выгоды, отставляли их на второй план и бросались на другую дорогу» (5, 110).

Кто же виноват в таком устройстве мира и человека?

В последнем романе эта позиция приобретет великую формулу в устах Ивана Карамазова: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять». Русский философ Э. Голосовкер утверждал, что роман «Братья Карамазовы» есть полемика с «Критикой чистого разума» Канта. «Достоевский не только был знаком с «Критикой Чистого Разума», но и продумал ее. Более того, отчасти сообразуясь с ней, он развивал свои доводы в драматических ситуациях романа» . Соображение интересное, хотя и спорное. Ясно одно, что точку зрения Канта Достоевский учитывал. Но много серьезнее он отнесся к мыслителю, заложившему основы европейской христианской мысли, — к Аврелию Августину. Достоевского и впрямь нельзя, как теперь понятно, объяснить только современными спорами, хотя он и болел газетными фактами, но провидел за ними коренные мифы христианской культуры. Как говорят, Достоевский создал русскую глубину. Не случайно один из российских мыслителей начала ХХ в. «провозгласил Достоевского национальным русским мыслителем. <…> Когда я думал, неужели за последнее столетие в России не было ни одного выдающегося философа европейского уровня, я не мог припомнить ни одного, кроме Достоевского. <…> Толстой как мыслитель был принят на Западе. Но Толстой как мыслитель — неоригинален. Все мы знаем <…> влияние философии Шопенгауэра. Я никак не могу согласиться с тем, что Лев Толстой — национальный русский философ. <…> Ну, мудрец! <…> А Достоевский <…> захотел понять все в единстве» . И именно потому он опустился к истоку появления духовной личности, увидел, где и как в христианстве дух начинал дышать, понял важность исповедального обращения к Богу для проникновения в суть человеческой души. Современность такого опыта все же не давала. По словам немецкого культурфилософа Карла Виттфогеля: «Достоевский — это не русские будни, не русская повседневность!» . Как писал русский поэт-метафизик Серебряного века Вяч. Иванов: «Он жив среди нас, потому что от него или через него все, чем мы живем, — и наш свет, и наше подполье. Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство. <…> Он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, — одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру» .

Скорее всего, Достоевский знал Августина, ибо блаженный Августин православием признавался, и православные писатели на него ссылались. Как писал знаменитый православный мыслитель Л.П. Карсавин: «Августин был и остается на протяжении всей европейской истории одним из самых современных авторов. Именно он обнаружил ту индивидуальность, которой не знали ни Платон, ни Плотин» . Существенно и то, что Достоевский ставил те же проблемы, с которых начиналось философское христианство. Тертуллиан еще противопоставлял Философии — Веру, Афинам — Иерусалим. Августин — ученик античных философов. Этьен Жильсон писал: «Мы знаем, сколь сильно Августин восхищался и был признателен философам, которые, как он считал, привели его к христианской вере и в книгах которых он находил самое существенное содержание христианства» . Достоевский замечал про себя, что в философии он шваховат, но не в любви к ней.

Вообще желая найти новые принципы, мыслители ищут корни культуры. Достоевский опустился на ту глубину, из которой вырастала христианская Европа. Пожалуй, только Тютчев в России, кроме Достоевского, использовал теологический ход Августина: просить Бога преодолеть неверие обращающегося к нему человека.

«Впусти меня! — Я верю, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!».

* * *

Повторю, что он первым в России обратился к проблематике теодицеи, так волновавшей западную мысль, начиная еще с античности. Он хотел написать «Русского Кандида», то есть (наподобие вольтеровской) свою полемику с теодицеей Лейбница (1710), который, в сущности, принял идею Августина, что в господствующем в мире зле виноват не Бог, а сам человек. Они строили свои концепции, допуская, что Бог пользуется злом в целях добра. В своей «Исповеди» Августин впервые в обращении к Богу ставит проблему теодицеи, оправдывая Бога и обвиняя себя, человека: «Вот сердце мое, Господи, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Пусть скажет Тебе сейчас сердце мое, зачем оно искало быть злым безо всякой цели. Причиной моей испорченности была ведь только моя испорченность» («Исповедь», 2, IV, 9). Ответ Достоевского по-своему страшен, такого ответа и такого вопроса до него философская мысль не ставила. Он принимает Бога, несмотря на зло и несовершенство мира. Но…

В этом «но» и есть великий вопрос. Иван Карамазов говорит: «Итак, принимаю Бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость Его, и цель Его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само «бе к Богу» и которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность. Слов-то много на этот счет наделано. Кажется, уж я на хорошей дороге — а? Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. <…> Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж. <…> Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму. Вот моя суть, Алеша, вот мой тезис» (курсив мой. — В.К.; 14, 214-215).

И далее объясняет, почему. Не потому, что Бог виноват, виноват, наверно, генерал, затравивший собаками мальчика, виноваты родители, запиравшие на ночь пятилетнюю дочку в отхожем месте и т.п. Не Бог вложил им в душу это зло. И тут он вроде разделяет мысль Августина. Верит и в будущую гармонию, где все страдания объяснятся и сольются в великую гармонию. Но вечности герой писателя противопоставляет неутоленное гармонией сегодня. Не случайно называл Достоевский себя писателем, «одержимым тоской по текущему» (13, 455). «Текущее» он судил с точки зрения обещанной Богом гармонии. Именно эта позиция приведет в ХХ в. и к религиозному (Хайдеггер) и к антирелигиозному экзистенциализму поклонника Достоевского Камю (не просто писателя, но автора диссертации об Августине), Камю, родившегося в Северной Африке, как и Августин, Камю, который в «Чуме» даст развернутую критику августинианства. Человек не в состоянии воспринять время Бога, который держит в себе прошлое, настоящее и будущее. И знает поэтому все. Человек не может понять причины напастей, особенно массовых, когда гибнут без разбора все. Несмотря на веру в Бога, человек живет земной жизнью, и иначе не может. Поэтому Достоевский оправдывает даже Великого Инквизитора, утешающего и опекающего униженных и оскорбленных. Ведь он и в самом деле пытается исправить Зло мира.

У Достоевского спор человеческого сегодня с временем Бога, которое, строго говоря, и не совсем вечность, но длящееся сегодня, вбирающее в себя все времена, прошедшее и будущее. Богу все внятно. Августин обращался к Нему: «Ты во времени был раньше времен, иначе Ты не был бы раньше всех времен. Ты был раньше всего прошлого на высотах всегда пребывающей вечности; и Ты возвышаешься над всем будущим: будет и, придя, пройдет. <…> Годы Твои не приходят и не уходят, а наши, чтобы прийти им всем, приходят и уходят. Все годы Твои одновременны и недвижны: они стоят; приходящие не вытесняют идущих, ибо они не проходят; наши годы исполнятся тогда, когда их вовсе не будет. «Годы Твои как один день», и день этот наступает не ежедневно, а сегодня, ибо Твой сегодняшний день не уступает места завтрашнему и не сменяет вчерашнего» («Исповедь», 11, XIII, 16). Человеку такого знания не дано. Он может только вопрошать Бога. Но в этом вопрошании он может проявить свободу духа, дарованную ему тоже Богом, но эта свобода может в нравственном отношении, не отвергая Божественную гармонию, предложить свои этические нормы. Этот дуализм и есть открытие Достоевского.

Об этом слова Ивана Карамазова: «Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. <…> Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет Ему почтительнейше возвращаю» (14,. 223).

Первая как бы прототеодицея в Библии — это книга Иова. Однако Иов хочет спорить с Богом: «Но я к Вседержителю хотел бы говорить и желал бы состязаться с Богом» (Иов, 13, 3). В отличие от многих исследователей, считающих, что Иван полемизирует с Богом, как Иов (сам я тоже когда-то так писал), полагаю, что герой Достоевского уходит в религиозный аутизм. Поэтому черт и думает, что легко с ним справится. Но выясняется, что, несмотря на сладострастие своей природы, Иван скорее праведник, чем грешник. И черт души его не получает. Как не получает нечистый и Иова. Бог не мешает черту издеваться над избранными Сынами мира сего. Иван эту проверку проходит. Значит, религиозный аутизм оценен Высшей силой. Если прав Розанов и в образе Великого инквизитора дан вариант Иова, спорящего с Богом (инквизитор — образ, рожденный сознанием Ивана, или, точнее, самого Достоевского), то это углубляет проблему.

Устами Христа Господь не может ответить новому Иову. Получается, что позиция Иова на сей раз не отрицается, а признается. Но возможность такого признания его позиции возникает только в результате абсолютной откровенности перед Богом, в Исповеди.

* * *

Достоевский создавал в России религиозную философию. И создание это шло через соподчиненную систему разнообразных исповедей в его романах. Где высшая — прямое обращение к Богу. Он ироничен, когда описывает покаяние Раскольникова перед народом. И весьма серьезен, когда в исповеди Мити послушнику Алеше он говорит о греховности человеческого сердца, а в исповеди Ивана тому же Алеше он твердит снова и снова о практически неразрешимой человеческим («евклидовым») умом проблемы теодицеи. Через Алешу братья говорят с Богом. Как замечает Л.М. Баткин: «Поскольку христианский персонализм состоит в идее непосредственной связи души с Провидением, самонаблюдения Августина не психологичны: они онтологичны» . Онтологичен и Достоевский. Не случайно отказывался он от звания психолога, называя себя реалистом в высшем смысле слова, изображающим все глубины души человеческой. Душа связана с Провидением, с Богом, так что высшие сущности бытия для Достоевского реальны, они заключены уже в уме Бога (вспомним схоластический спор номиналистов и реалистов). Отсюда знаменитый лозунг великого реалиста (Ансельма Кентерберийского: 1033-1108), повторенный им вслед за Августином: «Верю, чтобы понимать!». Именно вера — основа всего философствования Достоевского, но вера, ведущая к пониманию. Он, конечно, тут абсолютный европеец.

Сошлюсь на современного российского автора: «На Западе, когда речь заходит о русской литературе, в первую очередь упоминается именно Достоевский. Люди удивляются тому, какой величины писатель мог существовать в России. А настоящие корни остаются забытыми. Какой величины ум мог существовать на стыке античности и средних веков? Когда Платон и Аристотель уже канули в прошлое, а прапрадеды просвещенцев еще не успели даже родиться? Нет, разумеется, Августин — это не Достоевский своего времени <…> Конечно, не все труды Августина являются такими значимыми как «Исповедь», но с другой стороны, «Исповеди» вполне достаточно, для того чтобы признать неординарность ее автора» . Исповедь — это открытие Августина, исповедь главный инструмент прозы Достоевского. Но исповедь — это основное условие христианского бытия. Достоевский мучительно шел к христианству, однако, придя, сказал самое важное. В письме Н.Д. Фонвизиной от января-февраля 1854 г. он высказывает весьма непростую мысль: «Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И <…> я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» (28, кн.1, 176). Дело в том, что истина — явление «сего мира», человеческого, где правит дьявол. Христос вне земной истины, поэтому именно он способен принять исповедь человека-грешника. А потому и припадание с мольбой к Христу — «придти на помощь человеческому неверию».

* * *

Когда говорят о диалогичности Достоевского, о бесчисленных исповедях его героев, нельзя забывать, что ориентир его, «Исповедь» Августина, обращена не к людям: «Августин судит о себе не по горизонтали, то есть не в сопоставлении себя (особенного) с другими (тоже особенными) людьми. Но по вертикали: в движении от себя как одного из малых сих — к Творцу» . Поэтому далее исповедаться можно лишь священнику, а через него Богу. Достоевский рисует разные типы исповедального слова, которое, как он показывает, не всегда и исповедально. Скажем, в «Бесах», когда архиерей Тихон, которому исповедуется Ставрогин, бросает замечание о недостатке «слога», он намекает Ставрогину, что у того не исповедь, не обращение к Богу, а откровенно дразнящие эротическое воображение мемуары.

«- А нельзя ли в документе сем сделать иные исправления?

— Зачем? Я писал искренно, — ответил Ставрогин.

— Немного бы слоге» (11, 23).

И не случайно слова архиерея вызывают бурное раздражение Ставрогина: «Проклятый психолог! — оборвал он вдруг в бешенстве и, не оглядываясь, вышел из кельи» (11, 30). Психологизм подчеркивает фальшь Ставрогина.

Самые главные исповеди его романов — человека из подполья, Ивана и Мити через послушника Алешу обращены прямо к Богу, где Бог выступает исповедником. Проза Достоевского приобретает онтологический статус. Вешний эффект героев не интересует.

Но знал ли так хорошо Достоевский Августина? Тексты великого богослова были на французском, которым Достоевский вполне владел. Конечно, достаточно и проблематики его, его мыслительных структур, но можно говорить и о близком знакомстве писателя с идеями бл. Августина — не прямо, но через юного друга Владимира Соловьева.

Известно, что теснейшим другом его последних лет, начиная с середины 70-х, был В.С. Соловьев. Писатель ездил в Соляной городок слушать его «Чтения о Богочеловечестве» в 1877 г. Во Вл. Соловьеве находят черты и Ивана, и Алеши. Спросим, однако, как примирял в своей душе и мысли Достоевский католические пристрастия юного друга и свою православность. Но для него Запад не был антихристианским, на это он ответил довольно резко: «Вы скажете, что на Западе померк образ Спасителя? Нет, я этой глупости не скажу» (27, 56). Стоит отметить, что племянник великого философа (С.М. Соловьев), разделяя его жизнь и творчество на три периода, замечает: «Деление жизни на три периода находит аналогию у основателя западного богословия бл. Августина, столь родственному Соловьеву в основных идеях» . Строго говоря, свой последний роман Достоевский начинает с проблемы чисто августиновской, а возможно ли построение Града Божьего, если учесть, что государство — явление абсолютно языческое. Достаточно сравнить некоторые тексты из начала романа, где монахи обсуждают статью Ивана Карамазова, с отрывком из «Чтений о Богочеловечестве», где Вл. Соловьев перефразирует Августина.

«Это вот как, — начал старец. — Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а главное, почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. <…>. Только сознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает и вину свою пред самим обществом, то есть пред церковью. Таким образом, пред одною только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что пред государством. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Теперь же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность одного нравственного осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется» (14, 59-60).

Сравним высказывание старца с позицией Соловьева, известной Достоевскому: «С религиозной точки зрения на этот вопрос возможен только один общий ответ: если церковь есть действительно царство Божие на земле, то все другие силы и власти должны быть ей подчинены, должны быть ее орудиями. Если церковь представляет собою божественное безусловное начало, то все остальное должно быть условным, зависимым, служебным. Двух одинаково самостоятельных, двух верховных начал в жизни человека быть не может» . Именно это и проговаривает далее отец Паисий, как бы рефрен и подголосок старца Зосимы: «Совершенно обратно изволите понимать! — строго проговорил отец Паисий, — не церковь обращается в государство, поймите это. <…> А, напротив, государство обращается в церковь» (14, 62). Если вспомнить, что государство бл. Августин именовал «шайкой разбойников», что вся его идея Града Божия была направлена против Рима как государства, то близость полемики православных монахов этой идее просто удивительна.

Евг. Трубецкой писал об Августине: «Сознательно или бессознательно он участвует в строении нового христианского Рима, в котором дает себя чувствовать Рим старый, языческий. Его идеал вечного града Божия есть прямая антитеза языческого вечного города — идеальный анти-Рим» . Также и Достоевский, не раз провозглашавший любовь к царю и государству, тайно по сути дела пытался найти убежище для России, когда государство падет. А что он падет, он предчувствовал: «Герои Достоевского как бы кричат из глубин своего молчания — это какая-то кричащая гримаса молчания. И молчание это связано с тем, что для таких духовно и нравственно чутких, чувствительных людей, как Достоевский или, скажем, Ницше, вся судьба цивилизации зависела от того, насколько наши обычаи, законы, мораль, привычки имеют корни (в том числе, что они вырастают из каждого лично), а не просто являются законами силы, поддерживаемой пленкой цивилизации. Оба они чувствовали, что если цивилизация только пленка, то это не путь, это взорвется — что и случилось. Достоевский и Ницше в глубине своей души чувствовали эти колебания почвы и сдвиги, которые вулканически должны были поднять все это на воздух» . Отсюда, от этого ощущения — страстный поиск убежища (в отличие от Ницше, ждавшего гибели, мечтавшего о ней). И ему казалось, что он его нашел. «Христианство есть единственное убежище Русской земли от всех ее зол» ((30, кн.1, 68), — писал он. Но не просто христианство, как полагал Соловьев, понимавший, как и Августин, важность Церкви для строения общества. Поэтому в своих речах в память Достоевского он так определяет его позицию: «Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к которому пришел Достоевский, то слово это будет не народ, а Церковь» , а точнее — Град Божий. Именно это он взял у Августина и пытался усвоить именно эту идею Достоевскому, ибо сам был захвачен августиновской концепцией: «В сочетании страстного религиозного чувства с железной мощью философско-исторических схем и построений, в понимании церкви как развивающегося в историческом процессе Града Божия — Соловьев является прямым наследником Августина» , — писал его племянник.

Повторю: Достоевский не занимался философией религии, он создавал религиозную философию, укоренял ее в России. И вот из этой материнской плаценты вырастает религиозная философия России. Он сотворил из своих романов для России ту основу, сквозь которую некогда прошла философия всех европейских стран. Не случайно многие русские мыслители называли писателя «своим детоводителем ко Христу». Достоевский опирался на Пушкина в самостоятельном подходе к проблемам бытия, именно опыт Пушкина и Достоевского лег в основу русского философствования. И первым, кто самостоятельно поставил все философско-христианские проблемы европейской мысли (от Исповеди и Теодицеи), был Достоевский

Бердяев определил линию, идущую от Достоевского, как центральную для русской мысли: «Когда в начале XX века в России возникли новые идеалистические и религиозные течения, порвавшие с позитивизмом и материализмом традиционной мысли радикальной русской интеллигенции, то они стали под знак Достоевского. B. Розанов, Мережковский, «Новый путь», неохристиане, Булгаков, неоидеалисты, Л. Шестов, A. Белый, B. Иванов — все связаны с Достоевским, все зачаты в его духе, все решает поставленные им темы. Людьми нового духа открывается впервые Достоевский. Открывается огромный новый мир, закрытый для предшествующих поколений. Начинается эра «достоевщины» в русской мысли и русской литературе» . Наступала эпоха массовых катастроф, а Достоевский гораздо жестче решает проблему теодицеи, чем Августин, ибо прозревает и те времена, где зло искренно объявляет себя добром, подменяя собой Божественный замысел о человечестве. Августин сказал, что в грехе виноват человек, Достоевский показал, до какого уровня зла человек способен опуститься. Этот уровень оказался беспредельным, вызывая философскую мысль на новое испытание — объяснить причины и пределы зла в человеческой природе. Вместе с тем он показывает и правоту человека, которому Бог даровал свободу, а потому и право оправдывать или не оправдывать Бога, создавшего эту чреватую злом свободу. Поэтому оказался столь востребован духовный опыт Достоевского.

(Статья представляет собой индивидуальный исследовательский проект В.К. Кантора, профессора философского факультета ГУ-ВШЭ № 10-01-0033 «Крушение кумиров: критический пафос русской философии» выполнен при поддержке Программы «Научный фонд ГУ-ВШЭ»).

Литература

Баткин 1993 — Баткин Л.М. «Не мечтайте о себе». О культурно-историческом смысле «Я» в «Исповеди» бл. Августина. М.: РГГУ, 1993.

Бердяев 1993 — Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского // Бердяев Н.А. О русских классиках. М.: Высшая школа, 1993. С. 26-148.

Достоевский 1973 — Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30-ти т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. Далее все сноски на это издание даны прямо в тексте.

Кант 1980 — Кант И. О неудаче всех философских попыток теодицеи // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. С. 60-77.

Каломельский — Каломельский Касьян. Рецензии. http://pattern.narod.ru/txt/kalomen7.htm

Карсавин 1992 — Карсавин Л.П. Святой Августин и наша эпоха // Символ. Париж. 1992. № 28. С. 233-241.

Мамардашвили 1995 — Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М.: Ad Marginem, 1995.

Соловьев 1916 — Соловьев С.М. Богословские и критические очерки. М.: изд. И. Кушнерев, 1916.

Соловьев 1997 — Соловьев С.М. Владимир Соловьев. Жизнь и творческая эволюция. М.: Республика, 1997.

Степун 2000 — Степун Ф.А. Христианство и политика // Степун Ф.А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000. С. 399-422.

Трубецкой 2004 — Трубецкой Е.Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб.: РХГИ, 2004.

Штейнберг 2009 — Штейнберг А.З. Литературный архипелаг. М.: НЛО, 2009.

Примечания

Его речи воспринимают обычно только как полемику с социалистами, но в письме к брату от 26 марта 1864 г. сам Достоевский назвал их «богохульством» (28, кн. II, 73).

О месте Соловьева в образной системе романа уже говорилось: «»Братья Карамазовы» написаны под влиянием Соловьева и его идей. Это мы чувствуем на каждом шагу, читая роман. Существует предание, что Достоевский изобразил Соловьева в лице Алеши Карамазова. <…> Но все же Соловьев был прежде всего философ, а не добрый мальчик, живущий одним сердцем. Первая статья Ивана «О церковном суде» <…> очень напоминает статьи Соловьева» .

28 июня Русская православная церковь чтит память Аврелия Августина, епископа Гиппонского, также именуемого Блаженным Августином.

Настоящее и будущее

Личность Блаженного Августина удивительна и уникальна. Впервые в истории философской мысли Августин в своей автобиографической «Исповеди» обратил внимание на индивидуальность, отдельного человека, отдельную личность в такой мере, в какой никто до него этого не делал. До Августина никто так глубоко не переживал движение жизни, никто так не чувствовал время. Исповедуясь в себе перед Богом, он размышлял примерно так. Вот я сейчас исповедуюсь. Исповедуюсь в том, что было. А куда оно делось? Было ли оно? Ведь его нет. Прошлое прошло, исчезло. Будущего нет, оно не наступило. А что есть? Существует настоящее – точка, где сходится прошлое и будущее. Получается, что мы живем один миг. Проблему времени Августин решает любопытно. Прошлого, конечно, нет, но оно и есть, потому что ничто в ничто не уходит, оно остается. Следовательно, прошлое есть настоящее. А будущее тоже есть, потому что оно происходит из настоящего и потому что творение из ничего было осуществлено Богом разово. В результате и прошлое, и будущее есть всегда в настоящем. Будущее присутствует в настоящем в качестве семян, которые имеют при этом бытие.

Происхождение

Августин родился 13 ноября 354 года в небольшом городке Тагаст африканской провинции Нумидия. Отец-язычник, Патриций, крестившийся незадолго до смерти, был человеком жестоким и особенного влияния на Августина не оказывал, в отличие от матери-христианки, Моники. Однако отцу удавалось нейтрализовывать христианское влияние матери на сына в детстве и юношестве. Августин позднее написал, что впитал имя Христа с молоком матери. С другой стороны, в юношестве он был человеком светским, абсолютно далеким от религии и его можно было бы назвать атеистом. После учебы на малой родине Августин перебрался в Карфаген, где продолжил учебу, получил прекрасное риторическое образование и затем сам преподавал в риторической школе. Августин вспоминал, что немалое влияние на обращение его в христианство оказало знакомство с трудами Цицерона. В античном мире у человека было две главные возможности себя реализовать: риторика и философия. Изучение риторики позволяло затем проявить себя в общественной жизни, построить карьеру. А изучение философии, наоборот, означало открытие факта того, что существует некое внутреннее переживание, благо, которому стоит посвятить жизнь. Цицерон эти вещи как раз попытался сопоставить. И эта же проблема – «выражение невыразимого» – занимала Августина всю жизнь.

Блаженный Августин и Святая Моника

В поисках истины

Первое осознанное знакомство Августина с христианством вызвало в нем некоторое разочарование. Он испытывал определенные трудности с чтением Священного Писания. Да и сами христиане отнеслись к нему настороженно из-за той гигантской тяги к знанию, которую демонстрировал молодой философ-интеллектуал. И так получилось, что Августин оказался в секте манихеев. Мать страшно переживала из-за этого, просила одного епископа поговорить с Августином, но тот твердо сказал, что это не ко времени, а он сам, изучая ересь, поймет, что к чему. Вообще, Августин в «Исповеди» прямо указывает, что молитвы и слезы матери о нем Господь слышал и не оставил без внимания. Августин жил во времена, когда античный мир угасал, близилось падение Римской империи. Отражение этого Августин видел в манихейском учении о столкновении добра и зла. Манихеи обещали открыть истину, и это увлекало будущего епископа. Однако он обнаружил, что истину в понимании философии манихейство дать не может. Он разочаровался в этой ереси. Более того, он стал задумываться о том, что истину вообще нельзя открыть и, следовательно, стоит отказаться от ее поисков.

После Карфагена Августину удалось открыть риторическую школу в Риме, а затем получить должность преподавателя риторики в Медиолане (современный Милан). Значительное влияние на Блаженного Августина оказал святой Амвросий Медиоланский, проповеди которого в итоге склонили его принять крещение в 387 году. Августин переосмыслил свою бывшую жизнь, то, как он вел себя с женщинами, воровал. Беспощадное отношение к бывшей жизни нашло самое полное отражение в «Исповеди». В Медиолане Августин сделал важное открытие: вера – это не слепое следование учению авторитета, а поиск истины. И в христианстве он нашел эту свободу поиска. То есть верующий знает, что он не знает, и стремится понять то, чего еще не понимает. Таким образом, Августин взглянул на христианство как на вполне осуществимый и желанный путь познания, о котором он мечтал после прочтения Цицерона. После крещения Августин раздал имущество бедным и с матерью отправился в Африку, однако она скончалась по дороге в результате болезни.

Крещение блаженного Августина

Африка

Автобиографическая «Исповедь» Августина завершается его прощальным диалогом с умирающей матерью. Дальнейшие сведения о почти 40-летней жизни святого мы знаем из «Жития», составленного Поссидием, человеком, общавшимся на протяжении этих десятилетий с Августином.

В Африке, в родном Тагасте, Августин организовал монашескую общину. В Гиппоне Регийском (город, бывший на территории современного Алжира) был рукоположен в пресвитеры. Не позднее 395 года принял епископский сан. В этот, африканский, период жизни Августин создал свои наиболее значимые произведения, такие как «Исповедь», «О граде Божьем» (посвящено вопросам о сотворении мира и конце света), «О свободной воле» и другие. Августин был чрезвычайно плодовитым мыслителем, только в период с 388 по 396 год он создал около 20 работ (не считая писем) различного содержания. Блаженный Августин умер 28 августа 430 года в Гиппоне, осажденном германским союзом племен – вандалами.

Фра Филиппо Липпи. Видение блаженного Августина

Молитва – это время для Бога.

У меня перед темой молитвы страх. Знаю чудные слова, умные мысли, но жить по ним не умею. Даже если б я нашла что-то в своем опыте, у меня нет уверенности, ни что это верно, ни что это кому-нибудь важно услышать. Это меня пугало, перед этим я терялась. Потом пришло смирение, по-моему, от отчаяния: как умею, так и молюсь. Просто стучусь, как стучалась та жалкая вдова к тому судье. Вспоминаю св. Монику (мать блаженного Августина), ее 10-летнюю молитву за обращение сына. 10 лет! Можно отчаяться. А она вымолила святого. «Стучите, и отворят вам».

Теперь я наконец начала понимать, что молитва – это труд и время: делай, что можешь и как можешь.

Но какой в ней смысл, если не можешь? Зачем о. Александр Мень говорил: «Не можешь молиться, тогда мычи»? Ответ есть: чтобы, если Господь придет, Он застал тебя на месте.

В жизни есть время, которое должно быть отдано Богу. Как сказал сын той самой Моники, Он создал нас для Себя, для отношений с творением через нас.

И 4-й заповедью Господь учредил нам храм во времени – субботу.

«Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих» (Исх.20:8-11).

День за днем они шли под пеклом по пустыне, не всегда была пища, не хватало воды, мучила жажда, плакали дети, ревела непоеная скотина… Усталость, заботы, заботы… День за днем, день за днем… Но в каждый седьмой день – запрет на свои дела. Покой: суббота – время для Бога.

Не работай, дай отдых усталому телу – это нужно и понятно даже без заповеди. Важней другое: вырваться из забот и поднять взгляд к небу. Сейчас мы лучше тех беженцев из Египта понимаем, как губительно владеет нами сиюминутность: текучка дел, забот о насущном, забот о желаемом – и о вожделенном (это самое хищное). Необходимо вырываться, иначе совсем засосет – и физически, и духовно. А вырываться каждый день можно только молитвой.

«Где правильно молиться?» – спрашивает самарянка. И Иисус отвечает ей: «Не на горе сей, и не в Иерусалиме … Истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине» (Иоан.4:21,23). Не где, а как. Молитва в духе и истине принесет встречу с Тем, Кому молимся.

У нас есть храмы, где мы встречаемся с Богом. Но там встреча с Ним происходит в таинстве, которое вершит Сам Господь, совершает священник, а я как член церкви справа и слева поддерживаема силой всей Церкви. Вот где источник нашей молитвы. А надеяться в молитве только на себя – непонятная самонадеянность. Но даже и там слишком многое зависит от нас самих: мы и в храм несем свои настроения, свою поглощенность сиюминутным.

Молитва требует вырваться из всего: «войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне» (Матф.6:6). В тайне. Мы Его там не видим.

Объясняя, как просто спугнуть молитву, владыка Антоний вспоминает, как в «Маленьком принце» лисичка говорит, что нужно делать, чтобы встреча с ней состоялась: «Я приду и сяду неподалеку. Не старайся меня схватить, сиди тихо-тихо… И я подвинусь поближе… Но помни: ты сам должен приходить и ждать меня регулярно в то же время, так что задолго до твоего прихода я буду ждать тебя».

Молитва, как и суббота, – храм во времени, где Господь ждет нас.

Утром и вечером – это назначенное свиданье: с Господом встретить день и с Ним подвести его итоги. Его не видно. Это дело веры – веры, которая становится уверенностью, внутренним знанием. Помните, как Иисус говорил Отцу: «Я знал, что Ты услышишь Меня». Верить. Приходить и ждать. Регулярно.

Гарантировано, что Он говорит с нами в Писании. Но без молитвы это трудно услышать. В своих евангельских группах мы собираемся для встречи с Богом.

Мы весь день можем выныривать из текучки. Коротенькие молитовки приходят ответом на обстоятельства. Даже Слава Богу! или Господи, помилуй, которые вставляем скороговоркой, это молитва, когда звучат в нас осмысленно, не как междометия.

А есть молитвы, для которых всегда время. Заступническая. К такой Бог подвел Авраама на дороге в Содом. Такую мы слышим с Креста: Прости им, не ведают, что творят.

Всегда время для покаянной молитвы – не надо ждать утра или вечера, не надо ждать исповеди.

От избытка сердца приходит молитва благодарения и хвалы.

Хочется научиться всегда видеть в молитве время для Бога! Придет Он или не придет, но выходить из обыденности куда-то за околицу «в старомодном ветхом шушуне», смотреть на дорогу и ждать, не заботясь о том, долго ли придется ждать и дождешься ли вообще.

Я не знала, как это авторитетно объяснить. И вдруг, буквально пару дней назад, пришла книжечка вл. Антония, в которой есть счастливый ответ на наш вопрос. Я прочту из нее полстранички.

«Мы не способны быть в постоянном общении с Богом. Но мы можем выбирать моменты днем или ночью, когда позволяем Ему приблизиться. Мы никогда не смеем заявить о своем праве на общение. Но должны быть моменты, которые принадлежат Ему безоговорочно и полностью, моменты, когда мы закрываем свое сознание, и сердце, и жизнь для всего, кроме Него. Но даже и тогда мы не можем требовать Его присутствия. Лисичка придет, когда сама решит, сядет там, где захочет, и так близко, как сама найдет нужным».

Один мой друг, – пишет владыка, – сказал мне в ранней юности: «Если стремишься найти Бога, будь очень спокойным, потому что Дух Божий подобен большой пугливой птице. Он сойдет и сядет недалеко от тебя. Не испугай Его резким движением, попыткой схватить Его. Будь покоен, гляди на Него, гляди на Его красоту, дай себе пронизаться чувством этой красоты, и настанет момент, когда Он сойдет к тебе». (Митр. Сурожский Антоний «Вот я, Господи!»).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *