В чем смысл жизни православие?

Во все времена люди задавались вопросом о том, что же такое истина, и в чем заключается ее суть. Многие философы высказывали мнение о том, что истины, как таковой, не существует, что важен лишь ее поиск. У каждого человека есть свой путь поиска истины. У одних он имеет философское начало, у других – духовное, у третьих – материальное. Основы мировой религии также направляют людей в своих учениях и заповедях на тот или иной путь.

Именно в поиске духовной истины и заключается в частности смысл жизни, согласно такой религии, как Христианство. Если брать во внимание тот факт, что в Христианстве центральной идеей является концепция вечной жизни при условии верования в высшие силы, то смыслом человеческой жизни, согласно данному представлению, будет являться стремление к воссоединению с Богом. Избрав духовный путь, православный человек посвящает свою жизнь вере в Бога, видит смысл своей жизни в уподоблении Христу.

Эта идея основана на веровании людей христианской религии в то, что жизнь, посвященная Богу, бесконечна, вечна. Именно такая позиция заставляет делать выводы о том, что, отдав себя всецело этой религии, человек не растратит отпущенное ему время на Земле впустую. Согласно Христианству, лишь духовный путь приведет к спасению души.

На чем основаны убеждения Христианства?

Для того чтобы любая религия исповедовалась людьми, ей необходимо иметь основу для своих убеждений. Какие же обоснования выдвигает Христианство в качестве основных, доказывающих подлинность своей идеи? Ведь для того, чтобы человек увидел перспективу в этом, объяснение религиозной идеи должно быть максимально конкретизированным, обоснованным и включать в себя ряд фактов.

Первое доказательство православной идеи, по мнению Христианства, заключается в том, что, посвятив свою жизнь Богу, человек не теряет абсолютно ничего, но при этом приобретает духовные ценности, обретает возможность спасти свою душу и жить вечно в единении с Богом. Из этого убеждения следует, что отвергать христианский смысл жизни, крайне неразумно.

Следующее, что предлагает Христианство, это возможность любить бескорыстно. Эта любовь чистая и искренняя. По мнению православных, в этом и заключаются высшие состояние блага каждого из нас.

Таким образом, приводя таковые доводы, данная религия объясняет нам свою точку зрения, касаемо ответа на вопрос о смысле жизни.

6. Смысл и цель жизни

Философская антропология не может обойти вопрос о смысле и цели жизни. Разные философские учения отвечают на него по-разному. Представители материализма обращаются к рассмотрению объективной действительности и реальной жизнедеятельности людей, представители идеалистических направлений устремляют свой взгляд к Богу, обращаются к разуму, духу, идеям и т. д. Но, несмотря на постоянное внимание и обилие точек зрения, на сегодняшний день этот вопрос остается открытым и нет никаких оснований считать, что он может быть решен абсолютно.

Может быть, больше всех над вопросом о смысле и цели жизни размышлял и мучился Л. Н. Толстой. В результате он пришел к выводу, что и то и другое заключается в самосовершенствовании личности. Вместе с тем для него было ясно, что смысл жизни отдельной личности нельзя искать отдельно от смысла жизни других людей. Однако все это еще не говорит о том, что Толстой в конце концов разрешил для себя эту проблему. «Одна тайна всегда останется для человека, только одна: зачем я живу? Ответ разумный один: затем, что этого хочет Бог. Зачем Он этого хочет? Это – тайна» – таков окончательный вывод Толстого.

Особенно много внимания вопросу смысла жизни уделяется в философии экзистенциального направления. С огромной силой и во всей своей противоречивости он был поставлен в русской философии Достоевским, заострившим его до «логического самоубийства». Так, в «Бесах» инженер Кириллов чувствует, что Бог необходим для утверждения жизни, а потому и должен быть. Но он знает, что его нет и быть не может: «Неужели ты не понимаешь, что из-за этого только одного можно выстрелить в себя?» Вопрос о смысле жизни превращается, таким образом, в вопрос о Боге. Для религиозного экзистенциализма этот вопрос решается эсхатологически, т. е. жизнь продолжается и в потустороннем мире, где происходит свободное творчество души, не обремененной телом, и где она реализуется в «царстве божием». Таким образом преодолевается трагизм земного человеческого существования, выражающийся в противоположности и непримиримости вынужденного единства души и тела, «царства Духа» и «царства Кесаря».

В атеистическом экзистенциализме Бога нет, поэтому жизнь превращается в абсурд, подобно тому как абсурден труд Сизифа. Произведение известного французского экзистенциалиста А. Камю «Миф о Сизифе» и призвано как раз дать подобный ответ на вопрос о смысле жизни. Тезис экзистенциализма о том, что «существование предшествует сущности», также прямо связан с утверждением бессмысленности человеческого существования, ибо человек только на пороге смерти может кое-что сказать о смысле бытия. Это подтверждает и один из основных тезисов Сартра – «человек – это ничто».

Как же все-таки подойти к ответу на вопрос о смысле жизни, если отвлечься, конечно, от иррациональных, мистических концепций? Представляется, что дать логически обоснованный ответ об абсолютном и высшем смысле жизни человека невозможно. Искать первоначальный смысл в человеческом бытии – это значит встать на точку зрения телеологии, предположить наличие заранее заданной для человека цели. Но тогда встает еще один вопрос – «кто установил эту цель?» – и целый ряд подобных вопросов. Другими словами, обосновать теоретически смысл жизни, видимо, нельзя. Помимо этого, решение вопроса о смысле жизни предполагает и осуществление сократовского императива – «познай самого себя», а это тоже открытый вопрос. Дать абсолютный ответ на него – это значит исчерпать саму жизнь, которая беспредельна в своем существовании и не исчерпывается рациональным объяснением. Кроме того, как тут не вспомнить слова Ницше: «Познавший самого себя – собственный палач». Ну и наконец, для того чтобы познать смысл жизни, ответить на вопрос «для чего мы живем?», необходимо, видимо, познать и смысл смерти и ответить на вопрос «для чего мы умираем?». А этот вопрос вообще, как нам кажется, лишен смысла.

Думается, однако, что к решению вопроса о смысле и цели жизни, как и к самому этому вопросу, не следует подходить абсолютно отрицательно, категорически утверждая, что он сам по себе абсурден. Применительно к жизни отдельной личности он имеет реальный смысл и значение. Более того, если бы каждый не отвечал для себя как-то на этот вопрос, то само существование человека было бы действительно бессмысленным, со всеми вытекающими отсюда отрицательными последствиями. Достоевский по этому поводу очень хорошо сказал, что без твердого представления себе, для чего ему жить, человек «не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы». Вместе с тем много глубокого смысла и мудрости содержится и в словах Ницше: «Тот, кто имеет зачем жить, может вынести любое как». В этой связи большое значение имеет теория и практика логотерапии, разработанная В. Франклом, о которой мы уже упоминали. Здесь же отметим, что она ставит своей задачей помочь людям, нуждающимся в этом, обрести смысл жизни и тем самым излечить их душу. Задача эта архиважна, поскольку отсутствие смысла жизни приводит многих людей к трагическому исходу.

Имея в виду этот реальный для человека, а не абсолютный смысл жизни, мы полагаем, что в общем плане можно сказать следующее: смысл жизни состоит в развитии человека как самоцели, его всестороннем совершенствовании. Как писал Кант, существование человека «имеет в себе самом высшую цель, которой, насколько это в его силах, он может подчинить всю природу». А поскольку человек по своей сути существо общественное, то и смысл его жизни может быть найден только на пути сопряжения интересов и целей общества и личности. Общность индивида и рода, личности и социума дает основание оптимистически смотреть на бытие человека в мире и смысл его жизни. Трагизм индивидуальной смерти преодолевается тем, что человек и после смерти остается в результатах своей деятельности, своего творчества и благодарной памяти потомков.

Определить личностный смысл жизни – это значит осмыслить жизнь во всей ее сути и в большом плане, объяснить, что в ней подлинное, а что мнимое, определить не только основные задачи и цели жизни, но и реальные средства их осуществления. По мнению видного российского мыслителя С. Л. Рубинштейна, все это бесконечно превосходит всякую ученость и связано с драгоценным и редким свойством – мудростью.

Однако, как известно, сова Минервы вылетает только в сумерках. Поэтому «юноше, обдумывающему жизнь» и пожелавшему узнать смысл ее с самого начала, ничего не остается, как только обратиться за советом к тем, кто ее уже прожил, причем прожил, конечно, мудро; а еще лучше – к летописи человеческой мудрости, проверенной на опыте не только одного человека, но и всего человечества. Одно из древних в различных модификациях встречающееся у всех народов выражение на этот счет таково, что оно, увы, не оставляет надежды для спешащих получить готовый ответ на этот вопрос в начале жизни и отсылает их к самой жизни: «primura vivere deinde philosophare» – «сначала жить, потом философствовать».

Близкая к ней, но более человеческая, в традициях русской философии мысль содержится у Ф. М. Достоевского: надо не просто «сначала жить», а прежде всего надо «жизнь полюбить», причем «полюбить больше, чем смысл ее». Как говорит Алеша Карамазов, полюбить жизнь «прежде логики, и тогда только я и смысл пойму». От себя добавим, что сердцевиной этой любви к жизни является любовь к людям, положенная в основу всех дел, мыслей, чувств и поступков личности. Лишь в этом случае можно твердо рассчитывать если и не на историческую память, то, во всяком случае, на благодарность ближайших потомков и окружения, которые и о тебе могут сказать замечательными словами В. А. Жуковского:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили.

Не говори с тоской: их нет.

Но с благодарностию: были.

Но, чтобы не заканчивать на такой грустной ноте, отметим, что всякий конец – это в то же самое время начало, любое исчезновение – это в то же самое время и возникновение, а настоящее не только переходит в прошлое, но и подготавливает будущее.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Над этим вопросом ломают головы философы и мыслители на протяжении существования всего рода человеческого, и об этом же – зачем я живу? для чего? – задумывается каждый из нас, потому что жизнь оказывается пуста и тягостна, если ты не понимаешь ее смысла. И как же томит бессмысленность существования!

Так в чем он, смысл жизни?

Исцелиться, научиться и вернуться

Священник Лев Аршакян:

– Смысл земной жизни в том, чтобы исцелиться от гордости, научиться послушанию и вернуться в Рай. Для этого пришел на землю Христос, Которого надо научиться любить больше всего на свете, а через Него – и всех христиан. Он говорил про Себя: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6). В этом и состоит истинный жизненный путь – обрести жизнь вечную через исцеление, научение послушанию и возвращение в Небесное Отечество. Непослушание изгнало нас из этого Отечества. Заразившись гордостью от диавола, люди перестали быть послушными Богу и были изгнаны из Рая.

Священник Лев Аршакян

Поэтому наша главная задача – всё восполнить: исцелиться от гордости, научиться послушанию у Христа и вернуться в Рай, следуя Христу.

Нам, христианам, надо смотреть в Евангелие

Протоиерей Владимир Вигилянский:

– Уверен, что человек, который решится честно ответить на вопрос, в чем смысл жизни, неизбежно придет к Богу.

Почему? Потому что вне Бога ответ будет плоским, если не пошлым. Что и демонстрируют во всяких сборниках афоризмов многие известные и даже знаменитые гуманисты, для которых смерть бессмысленна.

Многие религии отвечают на этот вопрос очень просто: смысл жизни – в бессмертии. Вот, например, ответ царя Соломона:

«И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребыла со мною. Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое радовалось во всех трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, всё – суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!» (Еккл. 2: 9–11).

Протоиерей Владимир Вигилянский

Но нам, христианам, надо смотреть в Евангелие – там есть ответы на любые вопросы. Главные из них в этих словах Христа:

«Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6).

Из многочисленных рассуждений святых отцов на эту тему мне запомнилось высказывание преподобного Иустина (Поповича; 1894–1979) – одного из самых близких нам по времени святых:

«Тот, кто победит смерть тела, кто даст и обеспечит бессмертность телу – это многожеланный Бог и Спаситель, это смысл жизни и мира, это радость и утешение человека и человечества».

Смысл жизни может быть только в том, что не исчезнет, даже если закончится жизнь

Священник Валерий Духанин:

– Не столько умом, сколько сердцем ищем мы смысла. И это вовсе не философский вопрос, а потребность души – иметь что-то высшее, что озаряет всю твою жизнь, что дает тебе чистую цель. Смысл жизни – это то, что жизни твоей дает наполненность.

Разве может стать смыслом то, что дается только на время, что легко отнимается, рушится, заканчивается? Смыслом может быть только то, что выше твоей хрупкой жизни, что становится подлинной опорой для всего, что делаешь ты на земле.

Священник Валерий Духанин

Для меня смысл жизни только в Боге. Он – наш Небесный Отец, Он сотворил нас для вечности, и по-настоящему душа имеет благо только с Господом. Так стало с самого момента крещения, когда вдруг открылся сердцу 13-летнего подростка новый мир – мир духовной жизни, богослужения, молитвы, а за всем этим – возможность общения с Господом. Собственно, с того момента вопрос о смысле жизни был как-то сам собой решен, оставались лишь поиски более верных путей, набивание шишек посредством духовных ошибок, поиск правильного духовного руководства.

С Богом любая земная радость становится еще более радостной, а любая скорбь теряет остроту

Но что точно могу сказать, с Богом любая земная радость становится еще более радостной, а любая скорбь сглаживается, теряет остроту и трагичность. Без Бога ничто не радует, становится тусклым, блеклым и незначительным. Поэтому так важно всегда хранить свое сердце и очищать его, чтобы быть сердцем с Господом.

Повторю, что смысл жизни может быть только в том, что не исчезнет, даже если закончится жизнь. Смысл – это то, что наполняет всё твое бытие чем-то высшим, вечным, подлинным. И таковым может быть только общение, общность, единение с Господом.

Зачем идем? Ради спасения

Священник Александр Дьяченко

Священник Александр Дьяченко:

– Этот «простой» вопрос я уже много-много лет задаю молодым и не очень родителям и такого же возраста крестным. И еще никто за все эти годы не ответил мне что-либо вразумительное.

Послушаешь, кому-то важно успеть «реализоваться как специалисту», кому-то «продолжить свой род». Нет, конечно, «родить сына, посадить дерево и построить дом» – дело нужное и полезное. Только зачем становиться классным специалистом и строить дом, если ты всё равно умрешь? Дерево посадил и ушел? Неужели только ради этого? В таком случае от белочки с забытыми ею орешками толку куда как больше, чем от того же специалиста в области высоких технологий.

Ни наука, ни философия, ни какая другая область человеческих знаний не может найти вразумительного ответа на такой, казалось бы, важнейший вопрос: что мы вообще здесь делаем на этой земле? Кто мы такие, и куда идем?

Только один Христос устами того же апостола Иоанна заявляет: «Я есть путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6), чем и определяет наше предназначение.

Христос для нас – маяк, позволяющий не сбиться с пути

Мы странники и пришельцы на этой земле. И только тогда есть смысл в нашем здесь странствовании, если знаем путь, которым идем. Христос для нас – маяк, позволяющий не сбиться с пути. Иначе странствование превращается в блуждание во тьме.

Зачем идем? Ради спасения, стяжать Царство Небесное. Домой идем, возвращаясь из мест изгнания. Познавая истину во Христе, приобретаем жизнь вечную.

Человеку надо «усвоиться Богу скорбями»

Священник Димитрий Шишкин

Священник Димитрий Шишкин:

– Не буду оригинален, просто потому, что мое чувствование и понимание смысла человеческой жизни полностью совпадает с мнением Святой Православной Церкви. Святые отцы разными словами говорят об одном: цель жизни человека – это «боговселение», «обоживание», «стяжание Духа Святаго Божиего». А наиболее просто, как мне кажется, хоть и прикровенно, в притче, эту цель определил Сам Господь. На церковнославянском языке эти слова звучат так: «Войди в радость Господа своего» (Мф. 25: 21).

То есть наша цель – достичь радости живого и вечного общения человека с Богом в Царствии Небесном. Другое дело, что для обретения этой радости человеку надо немало потрудиться в этой земной жизни, надо в покаянном труде преображения собственной жизни уподобиться Христу или, словами святителя Игнатия (Брянчанинова), «усвоиться Богу скорбями».

Одним из самых серьезных и распространенных искажений христианского способа мысли является приписываемый христианству и восходящий к Платону резкий ДУАЛИЗМ души и тела (духа и материи) , в то время как в христианстве разнородные, сущностно не связанные между собой, элементы образуют состав сознания ТОЛЬКО БУДУЧИ ВМЕСТЕ, и ни один из них при этом не может быть полностью устранен (или синтезирован) в ущерб другому. Другим таким же явным злоупотреблением «именами» является неоправданно завышенное РЕЛИГИОЗНОЕ значение, приписываемое широко представленному в русской религиозной философии первой половины XX века обсуждению вопроса о смысле жизни.
Уже при самом поверхностном приближении становится ясно, что ПРОБЛЕМА СМЫСЛА ЖИЗНИ КАК ПОСЛЕДНЕГО СМЫСЛА, В КОТОРОМ СМЫСЛ И ЦЕННОСТЬ СОВПАДАЮТ ИЛИ ПОДМЕНЯЮТ ДРУГ ДРУГА, НЕ МОЖЕТ ВОЗНИКУНУТЬ В РАМКАХ ХРИСТИАНСКОГО ДУХОВНОГО ОПЫТА И МЫШЛЕНИЯ ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ, и, следовательно, смысложизненная проблематика сама по себе не выражает ни одной из существенных сторон христианства (и соответственно — ХРИСТИАНСКОЙ философии). Достаточно, к примеру, гипотетически поместить Иисуса или кого-либо из Его апостолов в ситуацию серьезной озабоченности проблемой рационального обоснования смысла существования, чтобы понять всю абсурдность и даже комичность подобной ситуации. Это действительно ИНОЙ тип миросозерцания и радикально ИНОЙ тип организации жизни. Лишенные смысла, с точки зрения христианина, вариации на тему «TO BE OR NOT TO BE» могут возникнуть лишь в рамках ОДНОМЕРНОГО МЫШЛЕНИЯ — одномерной логики БЫТИЯ (как целого, как единства всего). В этой связи не менее чуждой христианству представляется и старая жреческая интенция, заключенная в универсальной сакральной (априорно предвзятой) формуле «Познай самого себя» (приписываемой Сократу): с точки зрения одномерного мышления, «познать себя» значит ПОЗНАТЬ МИР (КАК «ВСЕ») ЧЕРЕЗ СЕБЯ, с точки зрения христианина, напротив, познавая себя, мы не можем познать ничего, кроме САМИХ СЕБЯ, ОТЛИЧНЫХ ОТ «МИРА».

Прежде всего зададимся вопросом, о смысле КАКОЙ ЖИЗНИ здесь идет речь? О жизни «посюсторонней» или жизни «по ту сторону мира»? Различаем ли мы их ПО СУЩЕСТВУ (по «бытию») или жизнь, осмыслением которой мы заняты, сама по себе уже заключает в себе некое единство со всеми возможными «потусторонностями», единство и мыслимое («в разуме») и предельное, онтологическое (единство мира, «всего»), т.е. так, как если бы была только ОДНА жизнь, в самой себе содержащая и свое «иное» — жизнь В мире (и ДЛЯ мира) и постольку (!) — не ИЗ мира и к миру несводимая? С.Л. Франк, к примеру, не только различает обе «жизни» (правда, только чисто гносеологически, рационально и логически), но и во что бы то ни стало хочет их единства (на этот раз уже по существу, т.е. по бытию). Он пишет: «То, к чему мы стремимся как к подлинному условию осмысленной жизни, должно, следовательно, так совмещать оба эти начала, что они в нем ПОГАШЕНЫ как ОТДЕЛЬНЫЕ начала, а дано лишь САМО ИХ ЕДИНСТВО (курсив автора. — Д.Г.)» . Но что может быть этим единством, как не то «высшее благо», которое «не может быть ничем иным, кроме самой ЖИЗНИ… как ВЕЧНОГО ПОКОЯ БЛАЖЕНСТВА, как самосознающей и самопереживающей полноты удовлетворенности в себе (курсив автора. — Д.Г.)» . Это ЧИСТО платоновское, вполне гедонистическое определение высшего блага совсем НЕ ЗНАЕТ ни чудесной глубины любви, ни сообщительности личной, духовной жизни и напоминает собой скорее какое-то НИКАКОЕ существование (здесь хотелось бы просто спросить, а стоило ли вообще поднимать весь этот шум вокруг «смысла жизни», окружать его тайной христианской истории и христианского сознания, чтобы в итоге, в который уже раз, реанимировать… Платона?). Позиция, надо сказать, в которой уже НЕТ ПЕРЕЖИВАНИЯ ЦЕННОСТИ, ОТЛИЧНОЙ ОТ МИРА. Нет личности, не выводимой из мира. Но есть «ценность», принадлежащая миру, составляющая как бы скрытую, внутреннюю перспективу самого мира, и через мир преднаходимую. Она потому именно и принадлежит миру, что возникает на основе ЕГО идеализации (и следовательно, ценностью не является). Позиция, которая, кстати сказать, в силу отсутствия таких идеализаций была невозможна в рамках более неприхотливого древнерусского христианского сознания. Как пишет Н.К. Гаврюшин, «Древняя Русь не знала ВОПРОСА о смысле жизни (курсив автора. — Д.Г.)» . Вопрос этот несомненно имеет западноевропейские культурные корни в сочетании с самобытной языковой формой . «Вопрос о смысле жизни» на самом деле ведь очень молод, ему лет 300-400, и его появление в России, как и на Западе, связано с развитием новоевропейского идеализма (с высоты современного пиетета, которым по инерции до сих пор окружен «смысл жизни», остается только удивляться, и как это прежде обходились без него!). Разумеется, со времен древней философии существовал вопрос о «предназначении человека», о его «идее», о «цели» его жизни наконец, но это не был в точном значении слова вопрос о «смысле жизни» как он обозначился в Новое время, — он был, так сказать, вопросом о смысле жизни ЧЕЛОВЕКА ВООБЩЕ (КАК «СОЦИАЛЬНОЙ ЛИЧНОСТИ», РОДОВОГО ИНДИВИДА), и потому, в частности, не был окружен современным почти РЕЛИГИОЗНЫМ фанатизмом приверженности. Вопрос о смысле жизни возникает только вместе С ПОЯВЛЕНИЕМ ЛИЧНОСТИ, которая, однако, на первых порах облекает свое новое, личное сознание в старую, родовую форму мышления вообще. Здесь стоит серьезно задуматься над такими, к примеру, вопросами: а не было ли само возникновение всей новоевропейской смысложизненной проблематики попыткой найти альтернативу религиозному миропониманию? и не утвердился ли вопрос о «смысле жизни» первоначально как раз в среде людей, стремившихся избавиться от религии вообще, и, как мнилось, христианства, в частности? И, напротив, не двигало ли ПОЗДНЕЙШИМ обращением к «смыслу жизни» религиозно настроенных мыслителей их тайное желание обратить оружие критиков религии против них самих? — Вопросы, обычно остающиеся за пределами бесчисленных томов, посвященных обсуждению столь нужного, практически ориентированного и «касаемого всех» «смысла».

Чтобы попытаться понять суть логико-рационального механизма, продуцирующего в обыденном сознании различные «смысложизненные» идеализации, обратимся к следующему признанию Н.А. Бердяева: «пусть я не знаю смысла жизни, но искание смысла уже дает смысл жизни, и я посвящу свою жизнь этому исканию смысла» , т.е. МЫСЛЬ О СМЫСЛЕ дает существование тому, о чем смысл! Этот троп, как бы скачок («заключение») от мысли к существованию (подобно тому, как это происходит, к примеру, в «онтологическом доказательстве» Ансельма Кентерберийского) и есть на самом деле главное условие постановки вопроса о «смысле жизни», т.е. последний может быть только ПРЕДМЕТОМ ВЕРЫ, и ничего более . Как пишет С.Л. Франк, искание, усмотрение, нахождение смысла жизни есть «его действенное созидание, волевое усилие, которым оно «восхищается»» . Приверженец «критической философии», а потому логически более корректный и определенный — А.И. Введенский, прямо указывает на то, что «вера в личное бессмертие есть условие и логической, и нравственной допустимости веры в смысл жизни» . Конечно, не «вера в личное бессмертие», ибо это есть уже «регулятивная» предпосылка, обусловленная игрой нашего мышления, с необходимостью избирающего НАИБОЛЕЕ ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЫЙ объект для веры, а сама способность «верить» в распространеннейшем и обыденнейшем понимании этого слова. Но эта вера имеет самостоятельное универсальное значение и постольку… не нуждается в христианстве. Не случайно ведь Н.А. Бердяев, описывая свой смысложизненный поворот, говорит о том, что это не было обращением в христианство: «Это был поворот к духу и обращение к духовности» .

Как и всякая другая иллюзия (миф), «смысл жизни» обладает какой-то значимостью в обыденном сознании (как и в сознании философском), лишь постольку, поскольку и пока остается темным, неясным, НЕОПРЕДЕЛЕННЫМ и со стороны смысла и со стороны ценности, поскольку и пока остается ТОЛЬКО «ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ» СЛОВОМ «Смысл жизни» (т.е. словом-бытием), как бы неким знаком, символом, магическим обозначением для определенного психологического состояния (состояния сакрализации жизни). Но стоит нам отбросить священный трепет пред «великом смыслом» и попытаться прояснить, что же в нем является смыслом, а что ценностью, как от него ничего не останется — просто потому, что в нем НА САМОМ ДЕЛЕ нет ни ценности, ни смысла, он есть именно их тождество, т.е. нечто синкретическое, смешанное, какой-то «абсолют». Когда иллюзия глубины рассеется, останется очень трезвая (лишенная оценки) мысль, как у А.И. Герцена, с которой можно не соглашаться, спорить, даже сердиться на нее, но которая от этого не перестает быть: «- Вы хотите меня уверить, доктор, что людям предназначено быть мошенниками. — Поверьте, что людям ничего не предназначено. — Да зачем же они живут? — Так себе, родились и живут. Зачем все живет? …Мы часто за цель принимаем последовательные фазы одного и того же развития, к которому мы приучились; мы думаем, что цель ребенка совершеннолетие, потому что он делается совершеннолетним, а цель ребенка скорее играть, наслаждаться, быть ребенком. Если смотреть на предел, то цель всего живого — смерть» . Необходимо отметить, что этот очень прозрачный и логически определенный СМЫСЛ жизни возможен только при условии сознания ЦЕННОСТИ жизни. И наоборот, поскольку ценишь жизнь и дорожишь ею, постольку возможен ясный смысл ее. Таким образом, речь не только не идет об отказе от осмысления жизни (как это не вполне последовательно делает, к примеру, П.А. Кропоткин, просто относя «смысл существования» в область неразрешимых «метафизических понятий» ), но, напротив, настоящий смысл (не «смысл жизни» с восклицательным знаком, а просто смысл), т.е. строгое сознание жизни, ее разумное понимание, и оказывается возможным лишь постольку, поскольку наряду с ним и в отличие от него реализуется еще и неопосредованное мыслью, непосредственное переживание жизни как ее ценности.

Впрочем, нелогическая природа «смысла» всегда подчеркивается и самими его адептами. «Смысл жизни», занимающий столь высокое положение в иерархии обыденной мысли, важен ведь не сам по себе, не как «смысл» (слово, понятие, логическое определение, логическое или иное содержание), а как МЫСЛЕННОЕ УКАЗАНИЕ («фигура мысли») на то, что мыслью уже не является, выходит за рамки языковых реалий. Ведь что такое «смысл жизни»? Это КОНЕЦ мысли, последнее слово, за которым должен наступить обрыв невербализуемого восклицания и прекращение всякой мыслительной активности. «Смысл жизни» как «высший смысл» означает ведь наступление состояния ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ УДОВЛЕТВОРЕННОСТИ — состояния, за которым не должно следовать никаких сомнений, ДВИЖЕНИЙ МЫСЛИ. Когда, к примеру, В.В. Розанов пишет о том, что «смысл — не в Вечном; смысл — в Мгновениях» , то он ведь имеет в виду не темпоральную характеристику протекания физических процессов, измеряемую атомным хронометром, а, в согласии с обыденно-понятийным языком — некое внутреннее ПЕРЕЖИВАНИЕ (одно сравнительно с другим), в котором только мысль в соответствии с собственными законами достигает своего последнего выражения. И если быть совсем уж теоретически и метафизически точным — ТОЖДЕСТВА с тем, что она собой выражает. Но так как КОНЕЦ МЫСЛИ МЫСЛИТЬ НЕЛЬЗЯ (нельзя мыслить «что» конца, но можно мыслить УКАЗАНИЕ на его существование — нельзя мысленно остановить мысль, но можно ПЕРЕЖИВАТЬ, как бы предчувствовать ее прекращение: «мысль приходит, когда «она» хочет, а не когда «я» хочу» ), то отсюда мы заключаем, что «смысл жизни» есть обычное нарушение мыслительного процесса (как бы «короткое замыкание», аберрация мыслительного зрения), вызванное, однако, не самой мыслью, хотя и по ее правилам (иначе не было бы ее нарушения), а тем, что мыслью не является (иначе не было бы САМОГО нарушения). Это последнее, поскольку оно обладает в обыденном сознании высокой практической значимостью (в отличие от других возможных причин возникающих неправильностей мышления), очевидно, и есть «ценность». В свою очередь, высокая практическая значимость «смысла» обусловлена тем, что благодаря ему, благодаря самой возможности возникновения такой ошибки в мышлении, происходит «снятие», обычное мыслительное отстранение от «выхода из мира» — как бы выпадения в полную немоту, в «ничто», в «небытие», в «смерть» (помня о проделках мышления, будем использовать эти понятия крайне осторожно — «символически»), одним словом — в ситуацию, противоположную обыденному стоянию в мире (на Востоке ведь издревле существуют изощренные техники прекращения жизни ПОСРЕДСТВОМ прекращения интеллектуальной деятельности). Хотя, как справедливо замечает А.И. Введенский, здесь мы упираемся в факт «непредставимости или невообразимости своей собственной полной смерти» , тем не менее самая-то эта непредставимость, довольствующаяся обычной формой интеллектуального указания (а не «что») на наличность смерти, как раз и продуцирует собой всю «смысложизненную» проблематику. Ясно, что такое «отстранение» как «смысл жизни» представляет собой иллюзорное снятие проблемы, бегство от реальности, необходимое, однако в той мере, в какой оно обусловлено необходимостью бытия в мире. Впрочем, не нужно проводить глубокого анализа, чтобы понять, что ФУНКЦИОНАЛЬНО «ВЫСШИЙ СМЫСЛ» В ОСНОВЕ СВОЕЙ ВСЕГДА И НАЦЕЛЕН НА ПРИМИРЕНИЕ, «ГАРМОНИЗАЦИЮ» ОТНОШЕНИЙ ЧЕЛОВЕКА С МИРОМ. И прекрасно! Вот только какое все это имеет отношение к христианству?.. Вопрос, как кажется, звучит риторически. Беда в том, что «проклятые вопросы» возникают тогда и только тогда, когда человек призывается к иному пониманию, но вместо этого лишь выпадает из реальности.

Сколько бы мы не твердили: смысл жизни, смысл жизни…, важен-то всегда не смысл, а НАШЕ ОТНОШЕНИЕ К НЕМУ. Вот почему самая постановка вопроса о «высшем смысле» возникает вовсе не из жажды открытия неизвестного, как бы приоткрытая некоторой новой истины относительно самого себя — это не познавательное отношение. Напротив, ответ здесь заранее, априори известен — «высшее благо», к которому с необходимостью, В СИЛУ СВОЕЙ ПРИРОДЫ, склоняется наш обыденный разум. Поэтому и постановка «вопроса о смысле» должна рассматриваться не в качестве ценностно безразличного познавательного акта, а в значении элемента «цельной» ДУХОВНОЙ ПРАКТИКИ, предполагающей своей единственной целью бесконечный (!) процесс «нравственного усовершенствования» человека. Предполагается, что посредством «мучительных поисков смысла существования» человек предает себя на поруки добродетели (как бы некий секулярный инвариант «религиозного» — вообще очень типического — алгоритма «покаяния — искупления»)… Но не таков ли, между прочим, дискурс античной мысли? не таково ли вообще ДУХОВНОЕ наследство греков в европейской философии?.. Прибавьте к этому естественную склонность к «учительству», «старчеству» всякого рода, вот в результате и получится «смысл жизни» — таинственное слово-паразит, в числе многих других слов-призраков увековечивающее естественные притязания одних на ВЛАСТЬ над другими, идеально охраняющее природное господство рода над индивидом. «СМЫСЛ ЖИЗНИ» ВОЗМОЖЕН ВЕДЬ ТАМ И ТОЛЬКО ТАМ, ГДЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНА ПСИХОЛОГИЯ, ДЕФОРМИРОВАННАЯ СОЦИАЛЬНЫМИ ОТНОШЕНИЯМИ ГОСПОДСТВА-ПОДЧИНЕНИЯ, где ясность мышления противопоказана, и, напротив, всячески культивируются инстинкты, побуждающие нас к «священному трепету» и «страху Господню». Благо, против всех чар идеализма есть не менее сильное средство — это ЛЮБОВЬ К СВОБОДЕ (как именно ценности, отличной от смысла).

Не секрет, что обращение к «смыслу жизни» в русской философии во многом обусловлено идейной зависимостью от русской классической литературы XIX века (со всеми ее общественно-политическими и критическими ответвлениями), которая У НАС (если вынести за скобки масонские корни русской мысли), по сути, и явилась если не действительной зачинательницей всего этого столь необъятного по своим скрытым глубинам «искания смысла», то во всяком случае его образцовой ученицей и проводницей. А в философии это был уже только последний отблеск, как бы последняя великая зарница золотого века русского идеализма. Тупиковость современной духовной ситуации как раз и сказывается в попытках реанимировать В НОВЫХ УСЛОВИЯХ «высокие образцы» художественной мысли прошлого эпигонами советской и постсоветской эпох. Ужас не в том, что ОНИ считают ВЫСШИМ ДУХОВНЫМ творчеством сублимированное снятие обычных человеческих страхов пребывающего вне христианства сознания, а в том, что они продолжают «влиять» — через социальные стереотипы и систему школьного образования — не только на нынешние, но и будущие поколения, заведомо обрекая их на болезненную раздвоенность между «гнусной действительностью» и «идеалом», между нигилистическим отрицанием человека и благостным мифом о нем, одним словом, на полное неприятие и даже отрицание современности — как в историческом, так и в мистическом смысле… Отсюда, в частности, и постоянные, штампованные нападки на «массовую культуру» и «безжизненную пустыню современной философии», в «которой под вывесками «постпозитивизма», «постмодернизма», «деконструктивизма» и т.п. вновь воцарился плоский рационализм, полностью лишенный ощущения иррациональной глубины бытия» …

Что и говорить, апеллировать при каждом удобном случае к «иррациональной глубине бытия» значит делать «то, что обыкновенно делают философы: принял НАРОДНЫЙ ПРЕДРАССУДОК и еще усилил его (курсив автора. — Д.Г.)» ! «Усилить предрассудок» в данном случае означает принять «всечеловеческий», универсальный алгоритм обыденного сознания, да еще и объявить его «национальной особенностью», как бы прирожденной чертой русской культуры (а заодно и русской философии) . Лучше Ф. Ницше, пожалуй, никто бы и не смог сформулировать эту подмену: «Под незримым ярмом постоянно вновь пробегают они по одному и тому же круговому пути, и, как бы независимо ни чувствовали они себя друг от друга со своей критической или систематической волей, нечто в них самих ведет их, нечто гонит их в определенном порядке друг за другом — прирожденная систематичность и родство понятий. Их мышление в самом деле является в гораздо меньшей степени открыванием нового, нежели опознаванием, припоминанием старого, — возвращением под родной кров, в далекую стародавнюю общую вотчину души, в которой некогда выросли эти понятия, — в этом отношении философствование есть род атавизма высшего порядка» . При этом неясность, темнота «смысла» здесь является столь же необходимой, сколь и неизбежной — в противном случае это как раз и значило бы РАЗЛИЧЕНИЕ ценности и смысла.
Напротив, ТРЕБОВАНИЕ ЯСНОСТИ, ПРОСТОТЫ И НЕПРОТИВОРЕЧИВОСТИ в отношении «смысла жизни», как и любого иного смысла, есть непременное условие проявления ценности. Как, например, в отношении нравственного сознания: условиями этического являются ведь ясность и прямота, как бы особая «чистота» мышления. Когда же появляются какие-нибудь диалектические завитушки, какая-нибудь «игра с самим собой», болото бесконечного «и да, и нет», тогда всенепременно начинает торжествовать и какая-нибудь «темная совесть», какой-нибудь «первородный грех» (априорное зло) и т.п., так что «кающиеся грешники» своим мнимым «искуплением» столь же мнимых «грехов» могут отравить и замутить существование любого общества (и любой личности), вызвав к действительности множество самых настоящих бесов. Поэтому борьба с «абсолютом», со всякого рода «диалектикой», диалектическим мышлением, очевидно, есть не только дело нравственного и религиозного сознания, но, к примеру, есть также дело цивилизации и культуры в России. Борьба со «смыслом, который есть ценность» — это борьба С ОДНОМЕРНЫМ МЫШЛЕНИЕМ. Водораздел между двумя типами мышления проходит очень глубоко. Если «современность» может быть охарактеризована переходом «общественной системы» в качественно новое состояние, в котором старые типы мышления оказываются в вопиющем противоречии с действительностью, то есть также серьезные основания полагать, что и различные катаклизмы, так или иначе связанные с «современностью», в значительной мере как раз и обусловлены образовавшимся колоссальным разрывом между устоявшимся идеологическим, нравственным, религиозным и т.п. образом действительности («картиной мира»), с одной стороны, и стремительно меняющимися условиями жизни, с другой.

Герасимов Д.,

Примечания:
1. Данная статья представляет собой фрагмент книги «Невидимое христианство». Автор ищет заинтересованного издателя (на постоянной основе) или спонсора для издания этой книги. E-mail: prologic@inbox.ru

Христианское понимание смысла жизни: католический, православный и протестантский подходы

Смысл жизни — это высшая ценность, которую мы пытаемся обрести в нашей жизни, это цель, к которой мы стремимся. Для христианина высшей целью и ценностью является Сам Иисус Христос. Другими словами, смыслом жизни христианина является стремление к жизни во Христе и обретение этой жизни — жизни, о которой апостол Павел сказал: «И уже не я живу, но живет во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал. 2:20).

Каким же образом обретается этот смысл жизни? Христиане различных конфессий, то есть вероисповеданий, давали различные рекомендации относительно этого пути. Не претендуя на полноту изложения, упомяну три характерных варианта рекомендаций:

первый вариант — католический; он принадлежит Фоме Кемпийскому;

второй вариант — православный — принадлежит святому Серафиму Саровскому;

и, наконец, третий вариант — протестантский, принадлежащий Жану Кальвину.

Суть рекомендаций Фомы Кемпийского — католического монаха, жившего в XV в., можно выразить так: «Подражай Христу и презирай мир и всю суету его».

Святой Серафим Саровский — русский православный монах, современник Пушкина, в свою очередь, смысл жизни христианской высказал в таких словах: «Пост, молитва, бдение и всякие другие дела христианские, сколько ни хороши сами по себе, однако не в делании лишь только их состоит цель нашей жизни христианской, хотя они и служат средствами для достижения её. Истинная цель жизни нашей христианской — есть стяжание (то есть приобретение, добывание. — В.К.) Духа Святаго Божия. Пост же, бдение, молитва, милостыня и всякое Христа ради делаемое добро суть средства для стяжания Святаго Духа Божия… Лишь только ради Христа делаемое добро приносит нам плоды Духа Святаго, все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, мзды (то есть выгоды. — В.К.) в жизни будущего века нам не предоставляет, да и в здешней жизни благодати Божией не дает».

И, наконец, великий протестантский реформатор Жан Кальвин указывает на следующие «ориентиры» в мути ко Христу:

во-первых, направь всю силу своего разума на служение Богу;

во-вторых, терпеливо неси свой крест и страдания, как данные нам Богом;

В-третьих, отрешись от себя (хотя бы отчасти); точнее, отрешись от своего «узкого», эгоистического «я»;

и наконец, в-четвертых, добросовестно трудись.

Предельно кратко суть трех вариантов рекомендаций относительно пути обретения смысла христианской жизни можно выразить так:

первый вариант: подражай Христу;

второй: делай добрые дела ради Христа;

и третий: терпеливо неси свой крест и трудись, подчиняясь Богу.

Логических противоречий между этими тремя вариантами нет. Есть лишь различие акцентов, а именно: для первых двух вариантов, то есть для католического и православного, характерна большая мистичность (созерцательность); для последнего же — протестантскому — характерна большая практичность, ориентация на труд.

Еще одно замечание, с содержанием которого, думаю, согласятся и католики, и православные, и протестанты: необходимой предпосылкой (условием) нашего успешного движения к жизни во Христе являются: во-первых, любовь к Богу больше, чем к себе; и, во-вторых, любовь к ближнему, как к самому себе.

Господь наш Иисус Христос говорит: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые; а худое дерево приносит и плоды худые: не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак, по плодам их узнаете их», — повторяет и тем самым подчеркивает Господь. И продолжает: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день (Господь говорит о великом дне Страшного Суда. — В.К.): «Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли! и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» И тогда объявлю им: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие». Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое» (Мф. 7: 16–27).

Так говорит Господь! Главное, чего Он ждет от нас, христиан — это жизни по Его заповедям, а не внешнего богопочитания и не «слов» к Нему и о Нем, то есть не «обрядов» и не «богословия». Конечно, ни обряды, ни богословие не отменяются, но они — не главное. Главное для христиан — жить по Христу и во Христе!

Разнообразие цветов, растений, животных радует наш взор. Убежден, что подобным образом радуют Господа различные виды христианского служения, не противоречащие друг другу в понимании смысла христианской кой жизни.

Ну, а как все же оценивать богословские разногласия, которые, несомненно, существуют? А вот как: пусть будут! Но пусть они не становятся поводом для душегубительной вражды между христианами различных вероисповеданий, конфессий и деноминаций. «Ибо Надлежит быть и разномыслиям между вами, — говорит апостол Павел, — дабы открылись между вами искусные» (1 Кор. 11:19).

Что обычно является основанием богословских разногласий?

Основанием этих разногласий, споров и даже вражды, доходившей в прошлом до взаимоистребительных войн, является убежденность каждой из сторон, что только она знает истину, а прочие ее не знают. «Мы и только мы познали Бога (Иисуса Христа, Троицу и т. д.) Правильно, а вы — все прочие, находитесь во лжи, заблуждаетесь» — так, или примерно так, часто думают Представители различных конфессий. Говорить подобное — все равно что утверждать: «Мы прошли бесконечное расстояние, а вы нет!» Ясно, что это — в высшей степени самонадеянное утверждение, ибо шаг за шагом Пройти бесконечность нельзя. Более того, сколько бы «шагов» мы ни сделали на бесконечном пути познания Бога, перед нами будет лежать все та же бесконечность.

Когда представитель того или иного вероисповедание говорит: «Мы знаем истину!» — он очень часто говорит правду. Но когда он продолжает: «Истина есть лишь то, что я знаю как истину!» — он заблуждается, ибо в данном случае дело обстоит примерно так.

Представим себе сферу с бесконечным диаметром, а внутри — меньшие сферы с конечными диаметрами, причем некоторые из этих меньших сфер, возможно, пересекаются друг с другом. Ясно, что никогда ни одна из сфер с конечным диаметром не совпадет с бесконечной сферой, как бы ни увеличивался диаметр конечной сферы. Таким образом, никогда ни одна из богословских концепций не даст абсолютного, исчерпывающего познания Бога (Иисуса Христа, Троицы и т. д.).

Но как же избежать ненужных вероисповедных богословских «битв»? Для этого есть два возможных пути: первый — игнорировать, «не замечать» друг друга; и второй — стремиться понять друг друга. Убежден, что второй путь предпочтительнее, ибо, идя по нему, богословы различных вероисповеданий получают хорошую возможность для взаимообогащения, так как богословие каждого из вероисповеданий содержит в себе истины, которые наиболее глубоко продуманы лишь в рамках данного вероисповедания.

Понять ту или иную богословскую доктрину — это значит прежде всего реконструировать (восстановить, воспроизвести, продумать) вопросы, на которые она отвечает. Наряду с общими вопросами перед богословами различных вероисповеданий стояли и стоят особые, присущие только их вере вопросы. Различие вопросов порождает разнообразие ответов. Каждый из этих ответов может быть правильным на соответствующий вопрос.

Завершая, хочу сформулировать общий вывод в форме призыва к богословам различных вероисповеданий: будьте скромнее и терпимее в предъявлении «претензий» друг к другу при обсуждении богословских вопросов!.. Уместно также вспомнить завершение великопостной молитвы святого Ефрема Сирина: «Господи, дай мне видеть мои грехи и не осуждать брата моего…»

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *