В соборном уложении

Под преступлением Соборное Уложение считает деяния, опасные для феодального общества. Преступления, как и в Судебниках, именуются «лихим делом». Ярче проявляется классовая сущность преступления: за одно и тоже преступление назначались различные наказания в зависимости от принадлежности преступника к определенной социальной группе.

По субъектам преступления Соборное Уложение различает как отдельное лицо, так и группу лиц.

По ролям субъекты делятся на главных и второстепенных и причастных к совершению преступления, что свидетельствует о развитии института соучастия.

По субъективной стороне Соборное Уложение делит все преступления на умышленные, неосторожные и случайные. Мера наказания за неосторожное и умышленное преступление одинаковая, т. к. наказание следует не за мотив преступления, а за его результат.

По объективной стороне Соборное Уложение выделяет смягчающие (состояние опьянения, аффект) и отягчающие обстоятельства (неоднократность, размер вреда, совокупность).

Соборное Уложение выделяет стадии преступления: умысел, покушение и совершение преступления.

Появляется понятие рецидива, крайней необходимости, необходимой обороны.

Объектами преступления Соборное Уложение называет церковь, государство, семью, личность, имущество и нравственность.

В порядке значимости система преступлений строилась следующим образом:

  • преступления против религии (богохульство);
  • государственные преступления (измена, посягательство на жизнь и здоровье царя, бунт);
  • преступления против порядка управления (подделка печатей, ложное обвинение);
  • преступления против личности (убийство, побои, оскорбление чести);
  • должностные преступления (взятка, фальсификация служебных документов, воинские преступления);
  • имущественные преступления (татьба, грабеж, мошенничество);
  • преступления против нравственности (непочитание детьми родителей).

Целями наказания были устрашение и возмездие. Для наказания характерны: индивидуализация, сословный принцип, принцип неопределенности в способе, мере и сроке наказания, применение нескольких видов наказания за одно преступление.

Видами наказания были:

  • смертная казнь (квалифицированная (четвертование, сожжение) и простая (повешение, отрубание головы));
  • членовредительство (усечение руки, отрезание носа, уха);
  • болезненные наказания (сечение кнутом);
  • тюрьма (срок заключения от 3 дней до бессрочного);
  • ссылка (назначалась как дополнительный вид наказания).

Высшие сословия наказывались лишением чести и прав (превращение в холопа, объявление «опалы», лишение должности, права обращаться с иском в суд).

К имущественным наказаниям относились штрафы, конфискация имущества.

Существовали церковные наказания (ссылка в монастырь, епитимья).

Под церковным мятежом в петровском законодательстве понимается произведение беспорядка во время богослужения. В зависимости от места совершения и объекта преступления в Артикуле воинском можно выделить три вида церковного мятежа: бесчинное стояние в храме (арт. 11–12), произведение беспорядка вне церкви при совершении службы (арт. 16–17) и оскорбление священнослужителя (арт. 13).

Гипотезой соответствующей нормы предполагалось, что беcчинное стояние в храме может происходить по причине пьянства (арт. 11). За неоднократное появление офицера пьяным на церковной службе ему грозило разжалование в рядовые, а рядовому за подобное преступление – заключение в железа (арт. 11–12). Под произведением беспорядка вне храма понималось нарушение запрета на торговлю (арт. 16) и устройство увеселений во время службы (арт. 17). В качестве наказаний предусматривались денежные штрафы и конфискация товаров (арт. 16–17). Объективной стороной такого преступления, как оскорбление священнослужителя, являлось «чинение» ему словом или делом «досад», ругательств и прочих обид. Виновный в этом наказывался «вдвое так, как бы то над простолюдином (над другим) учинил» (арт. 13). Последний вид церковного мятежа не дает нам возможности согласиться с его интерпретацией, предложенной А.В. Поповым. В Артикуле воинском нигде не говорится о том, что обязательным условием оскорбления священнослужителя является совершение этого действия во время выполнения им своих обязанностей, что влекло бы за собой нарушения хода богослужения или совершения какого-либо религиозного обряда. Следовательно, под церковным мятежом применительно к первой четверти XVIII в. следует понимать любое действие, демонстрирующее отсутствие должного почтения к богослужению и лицам, призванным его осуществлять.

Также весьма интересен вопрос о том, следует ли считать церковным мятежом действия священника, порочащие его сан. Является ли он специальным субъектом церковного мятежа или речь идет о разновидности должностного преступления? По смыслу арт. 13 священнослужитель подлежит наказанию не просто за неподобающие сану поступки или образ жизни, а за «чинение соблазна» своей пастве, равно как и пьяный мирянин, присутствующий на церковной службе, наказывается в том случае, если его поведение служит «соблазном» для окружающих (арт. 11). Поэтому следует признать действия священника, порочащие его сан, церковным мятежом, дополнив его определение таким квалифицирующим признаком, как «чинение соблазна». Под «чинением соблазна» подразумевается любое действие или высказывании, способное поколебать представления верующих о необходимости неукоснительно соблюдать предписания церкви и уважать авторитет ее служителей. Однако с понятием «соблазн» нужно обращаться крайне осторожно, ввиду отсутствия единообразного толкования данного понятия в чиновничьей среде того времени. Так, авторы проекта Уложения 1766 г. под чинением соблазна подразумевают совершение непристойных поступков, вызывающих смех окружающих, неуместный во время совершения религиозных обрядов.

Петром I было предпринято немало усилий, направленных на укрепление уважения народа к внешней церковной обрядности. В частности, при нем государство устанавливает штрафы за разговоры во время литургии. Именным указом от 8 декабря 1718 г. с виновного в неблагочинном стоянии (не выходя из храма) взимался рублевый штраф в пользу церкви. Синодский указ 1723 г. дополнил эту норму запретом во время церковной службы молиться чудотворным местам и лобзать иконы. Тогда же было предписано установить во всех церквах железные ящики для сбора денег. При ближайших преемниках Петра эти нормы постепенно перестали соблюдаться, но были подтверждены в начале царствования Елизаветы Петровны. Более того, в 1742 г. по инициативе Синода во всех церквах страны предполагалось установить полицейский контроль за соблюдением перечисленных выше норм, используя для этой цели отставных военных, проживающих в монастырях. Полиция должна была выделить квартиры для тех из них, кому предстояло надзирать за порядком в приходских храмах. Уделявшая, подобно отцу, много внимания соблюдению обрядовой стороны православной веры, Елизавета повелела наказывать своих придворных за разговоры в церкви, а членам присутственных мест – обязательно участвовать в крестных ходах.

Артикул воинский ничего не говорит о таких видах церковного мятежа, предусмотренных Уложением 1649 г., как препятствование совершению церковной службы (гл. 1, ст. 2), применение физического насилия (гл. 1, ст. 5) и убийство в стенах храма (гл. 1, ст. 4), оскорбление частного лица в храме (гл. 1, ст. 7). Поэтому неудивительно, что авторы проектов Уложения 1754 и 1766 г. в качестве образца выбирают именно этот источник права, формально продолжающий действовать и спустя сто лет, хотя его суровые наказания на практике существенно смягчались судьями. Наказания, предложенные авторами проектов, весьма суровы и зачастую прямо заимствованы из Уложения 1649 г. Помешательство проведению литургии по-прежнему предполагалось карать смертью, убийство в стенах церкви – колесованием. За обнажение оружия в церкви по проекту 1754 г. предполагалось сечь виновных кнутом и отправлять на каторгу, по проекту 1766 г. – дворян и купцов первой гильдии ссылать на вечное жительство в Сибирь, а прочих – отсылать в казенную работу навечно. Такое преступление, как рукоприкладство, совершенное в церкви, по проекту 1754 г. влекло за собой заключение в тюрьму на месяц, но в то же время оно вовсе не упоминалось в проекте 1766 г. Оскорбление частного лица в храме словом иди действием наказывалось по проекту 1754 г. денежным штрафом и месячным тюремным заключением. Употребление в церкви непристойных и бранных слов по проекту 1766 г., в том числе и сопряженное с оскорблением словом частных лиц, каралось арестом сроком на 6 месяцев и церковным покаянием. Из Уложения 1649 г. была заимствована норма, запрещающая, за редчайшим исключением, подавать в церкви духовным властям доклады и челобитные.

Устав благочиния включает в себя несколько статей о церковном мятеже (ст. 238, 239, 240, 245, 246). В них излагаются нормы, касающиеся следующих разновидностей церковного мятежа:

– уголовное преступление, совершенное в церкви, наказывалось по силе действующих законов (ст. 240);

– препятствие совершению богослужения также наказывалось по уже действующим законам (ст. 238);

– неприличное поведение во время службы, заключающееся в ведении суетных разговоров, бесцельном перемещении по церкви, громком разговоре, крике, хохоте и совершении иного шума, другими словами в любом поведении, отвлекающем верующих от службы. В качестве наказания предписывалось принудительное удаление из церкви и штраф в размере дневного содержания нищего (ст. 239);

– торговля спиртными напитками, участие в «общенародных забавах и увеселениях» в воскресение и табельные праздники до окончания обедни наказывалась пеней в размере дневного пропитания нищего (ст. 245–246).

Есть основания предполагать, что создатели Устава благочиния четко различали те виды церковного мятежа, которые, по своей сути, являлись преступлениями, от тех, которые являлись проступками. Доказательством этому является крайне низкое наказание за нарушение церковного благочиния как в самой церкви, и так и вне ее.

Авторы проекта 1813 г. предприняли попытку придать понятию церковного мятежа новый смысл. Во-первых, церковным мятежом признавалось только умышленное деяние, а именно действия, повлекшие за собой остановку богослужения, «наглое помешательство» проведению крестного хода, ставшее причиной «смятения в народе», посягательство на духовных особ словом и делом во время богослужения или крестного хода. В качестве наказания предусматривалось лишение свободы и чести. Причем защищать законом от церковных мятежников предполагалось не только православную церковь, но и другие христианские конфессии. Однако ни одно из этих намерений не нашло отражения в Своде законов уголовных 1832 г. Статьи главы «О нарушении благочиния в церквях» предусматривают весьма суровое для XIX в. наказание за недопущение литургии – лишение всех прав состояния, наказание кнутом и ссылка в каторжную работу (ст. 206) а также лишение всех прав состояния, наказание плетьми и ссылка в Сибирь за помешательство службе, вследствие произнесения непристойных речей в адрес духовных особ (ст. 205). Статья 205 о нарушении благоговения в церкви представляет собой пересказ и цитирования текста ст. 197 и 239 Устава благочиния 1782 г., дополненного взятым из арт. 11 и 12 Артикула воинского запретом являться в храм в пьяном виде. В качестве санкции за нарушение этой нормы устанавливались (в зависимости от степени вины): штраф в пользу Приказа общественного призрения, временный арест, тюремное заключение или телесное наказание (ст. 206). На содержание ст. 206, безусловно, повлияли указы 1816 и 1817 г. Первый из них – «О соблюдении в церквах должного порядка и тишины» – имел характер личного указания Александра I, данного им министру юстиции. Этот документ предписывал строго взыскивать за нарушение тишины в церкви: «ибо Государь Император считает одним из важнейших преступлений нарушение обязанностей Богопочитания и вероисповедания; для чего иметь строгий надзор через полицию, и при малейшем отступлении от правил, которые наблюдаемы быть должны в церквах, отсылать виновных, не взирая ни на какое лицо, к суду». Второй указ касался исключительно судьбы денег, взимавшихся в качестве штрафа за непристойные поступки в церкви.

Уложение 1845 г. выделяет два основных вида церковного мятежа: оскорбление святыни и духовных лиц и нарушение церковного благочиния во время священнослужения. Этому преступлению было посвящено необычно большое, по сравнению с предшествующим законодательством, число статей (ст. 223–240 Уложения 1845 г., ст. 235–252 Уложения 1857 г.). Фактически в одной главе были объединены несколько видов религиозных преступлений.

В законодательстве появляется целый комплекс норм, назначением которых является охрана святынь от оскорбительных действий (ст. 223, 226, 228, 230). Объектами преступления в данном случае выступают: Св. Таинства, священные и освященные через употребление в богослужении предметы, находящиеся в церкви, а также кресты и иконы, выставленные в публичных местах. Оскорбление святыни могло проявляться в следующих формах:

1. Поругание указанных предметов, находящихся в церкви, независимо от того происходило ли в момент преступления богослужение или нет (ст. 223, ч. 1). Поскольку ч. 2 ст. 223 гласит: «…он (преступник. – В.Л.) будет ругаться и самым действием», можно предположить, что поругание имеет и характер оскорбления словом, что дает нам основание вспомнить ст. 182 этой же редакции Уложения, называющей в числе объектов богохуления крест и иконы, которые в силу своего нахождения в церкви согласно Сенатскому постановлению 1808 г. считались священными. Исходя из этого можно сделать вывод о том, что авторы Уложения 1845 г. не провели четкой границы между такими видами религиозных преступлений, как оскорбление святыни и богохульство. Это неудивительно, поскольку четкого разграничения этих деяний не существовало ни в предшествующем законодательстве, ни в общественном сознании. В связи с этим очень показательно намерение авторов законопроекта о религиозных преступлениях времен екатерининской Уложенной комиссии подвести под понятие богохульства оскорбление святыни, произведенное путем бросания причастия собакам или попирание икон ногами. Среди юристов конца XIX – начала XX века находились те, кто, во-первых, понимал искусственность понятий богохуления, оскорбления святыни и т.п., возникшую вследствие попытки придать характер юридической дефиниции чисто богословскому понятию, а, во-вторых, видел в оскорблении святыни более общее понятие, включавшее в себя и богохуление.

Максимальным наказанием за данный вид оскорбления святыни было лишение прав состояния и бессрочная каторга, а также телесные наказания для представителей непривилегированных сословий (ч. 2 ст. 223).

2. Выказывания неуважения священным предметам во время богослужения в церкви путем совершения непристойных действий и произнесения непристойных слов. В качестве максимального наказания предусматривалось тюремное заключение сроком на один год (ст. 226). Если преступление совершалось в состоянии пьянства или «по неразумению», то максимальным наказанием был арест на срок до трех месяцев (ст. 228).

3. Уничтожение или повреждение крестов и икон, выставленных в публичном месте. Субъективной стороной преступления являлось намерение оказать неуважение к христианской вере. В качестве максимального наказания предусматривалось заключение в смирительный дом сроком на один год. То же преступление, совершенное без намерения проявить неуважение к вере, каралось арестом на срок от трех недель до трех месяцев (ст. 230).

Поскольку оскорбление святыни по объекту преступления ближе к богохулению, чем к нарушению благочиния во время священнослужения, включение его в соответствующую главу Уложения было не вполне оправдано. Кроме того, разница между оскорблением святыни и богохулением скорее количественная, чем качественная. В итоге и оскорбитель святыни, и богохульник, по мысли законодателя, обнаруживали свое безбожие, а также намерение произвести соблазн среди верующих либо оскорбить их чувства.

Ряд статей главы «О оскорблении святыни и нарушении церковного благочиния» посвящен посягательству на жизнь, здоровье и честь священнослужителя (ст. 224, 225, 227, 228, 229 в ред. 1845 г., ст. 236, 237, 239, 240, 241 в ред. 1857 г.). Наиболее сурово законом каралось умышленное убийство священника, совершенное во время богослужения или исправления духовных треб, – лишение прав состояния и бессрочная каторга, с телесным наказанием для лиц, принадлежащих к непривилегированным сословиям (ст. 225), суровые наказания предусматривались также за любые насильственные действия в отношении священнослужителя (ст. 224), оскорбление его дерзкими и грубыми словами (ст. 227). Анализируя текст статей, можно сделать вывод о том, что главной целью законодателей было отнюдь не ограждение священника как личности от разного рода преступных посягательств, поскольку законодателем неоднократно подчеркивается, что в вину церковному мятежнику ставится именно прерывание богослужения или иных ритуальных действий. Статья 224 даже начинается такими словами: «Кто с обдуманным намерением или умыслом прервет совершаемое в церкви или вне оной богослужение, побоями…». После судебной реформы и принятия Уложения 1866 г. Н.С. Таганцев, опираясь на толкование, данное Сенатом, доказывал, что существенным признаком подобного преступления должно считаться именно оскорбление священнослужителя во время отправления им службы независимо от того, было ли оно прервано или продолжилось. Справедливости ради следует заметить, что в конце XIX – начале XX вв. эта точка зрения была подвергнута серьезной критике со стороны юристов. Более того, отдельные окружные суды при определении меры наказания отступали от сенатского толкования, трактуя в пользу обвиняемых отсутствие факта остановки богослужения.

Безусловным новшеством в российском законодательстве является ст. 229, согласно которой подлежат наказанию «лица иностранных исповеданий, осмелившиеся оскорбить словом или действием священнослужителя Православной веры, хотя и не во время священнослужения, но с намерением оказать неуважение к церкви». Нетрудно догадаться, что под иностранными исповеданиями понимаются прежде всего католицизм и лютеранство. Преступные действия лиц любого исповедания в отношении священнослужителя, совершающего богослужения или иные религиозные обряды, подпадали под действие ст. 224, 225, 227 и 228, а значит, ст. 229 была включена в Уложение исключительно из политических соображений, заключающихся в стремлении исключить любую возможность поколебать монопольное положение Православной церкви в стране.

Все остальные статьи третьей главы Уложения 1845 г. содержат нормы, предусматривающие наказания за неблагочинное поведение во время богослужения в церквах и за их пределами (ст. 231–240 в ред. 1845 г., 243–252 в ред. 1857 г.). По своему происхождению они весьма тесно связаны с предшествующим законодательством, в первую очередь со Сводом законов 1832 г. и Уставом благочиния 1782 г. Сохранившийся с екатерининского времени длинный перечень предписаний, связанных с поведением в церкви во время богослужения, Уложение 1845 г. дополняет следующими запретами: заходить в алтарную часть храма (ст. 233), занимать те места, где по церковным правилам не полагается находиться мирянам (ст. 234), силой вторгаться в церковь (ст. 248). В еще более казуистической форме, чем прежде, повторялись присутствующие в Уставе благочиния запреты относительно поведения во время богослужения за пределами храма (ст. 237–239). Новеллой являлась ст. 240, запрещавшая совершать неприличные поступки, связанные с намерением помешать исправлению духовных треб или молебствий в общественных заведениях и частных домах. Действия лиц, нарушающих умышленно или без умысла ход религиозных церемоний, несмотря на громкое наименование преступлений против веры, фактически расценивались как проступки, и поэтому наказание за них было весьма незначительным: умеренные денежные штрафы и арест на срок до трех месяцев.

Однако официально они были исключены из числа религиозных преступлений лишь с принятием Уложения 1866 г. Статьи 225–230, 232 Уложения 1845 г. были воспроизведены в новом Уложении дословно, за исключением, разумеется, оставшихся в прошлом телесных наказаний. Ничего нового не привнесло в этом отношении и Уложение 1885 г. (ст. 210–218).

Свод уставов о предупреждении и пресечении преступлений обязывал духовное начальство неукоснительно доносить обо всех случаях неблагочинного поведения полиции, а также Синоду и обер-прокурору Синода, в обязанности которых входило составлять из этих донесений ведомости о важнейших происшествиях и каждые четыре месяца предоставлять императору (ст. 11, примеч. 2).

Вполне естественно, что нормы, в неизменном виде просуществовавшие полвека, должны были подвергнуться критике представителей бурно развивавшейся в пореформенной России юридической науки. Главным поводом для недовольства ученых-юристов было включение в число религиозных тех преступлений, в которых «религиозный элемент» имел лишь второстепенное значение. По мнению профессора П.П. Пусторослева, руководствуясь научным подходом к проблеме данного вида религиозных преступлений, их следовало помещать «в качестве квалифицированных уголовных правонарушений в группу преступлений и проступков против жизни, другие – к группе преступлений и проступков против телесной невредимости, другие – к группе преступлений и проступков против свободы и четвертые – к группе проступков против чести», рассматривая нарушение «неприкосновенности уважения христиан к богослужению, нарушение уважения к сану священства и нарушение общественного порядка и спокойствия» в качестве квалифицирующих обстоятельств. Безусловно, у профессора была в этом вопросе масса сторонников. Современникам было вполне понятно, что, например, покушение на убийство священнослужителя во время богослужения могло быть совершено по мотивам, не имеющим ничего общего с вопросами религии, но по разъяснению Сената соответствующая норма Уложения должна была применяться независимо от намерений преступника.

В Уложении 1903 г. оскорблению святыни была посвящена ст. 73, а церковному мятежу – ст. 75, 77. Те действия в отношении священных и освященных употреблением в богослужении предметов, которые Уложением 1845 г. и его позднейшими редакциями определялись как оскорбление святыни, в новом Уложении 1903 г. подпали под понятие поругания действием. К поруганию действием редакционная комиссия отнесла поступки, «состоящие в учинении чего-либо безчинного над священным или освященным предметом», в том числе его искажение или изготовление в богохульном виде, имеющем характер «уничижительного издевательства», в некоторых случаях – захват, разрушение или повреждение этих предметов. Для того чтобы предмет считался оскверненным, необходимо было прикосновение, носящее «характер уничижительного издевательства». Автор наиболее основательного исследования по вопросу о религиозных преступлениях начала XX в. Н.С. Тимашев не видел принципиальной разницы между богохулением и оскорблением святыни.

Под церковным мятежом Уложение 1903 г. подразумевало совершение деяний, не дозволенных в молитвенном доме или при богослужении, которые, не составляя богохуления, демонстрируют тем не менее непочтение к религии. По мысли законодателя, отправлению богослужения могли помешать крик, шум и иное бесчинство. Максимально суровое наказание предусматривалось за организацию массовых беспорядков («бесчинства, учиненного толпой») и действия, повлекшие за собой прерывание богослужения, – тюремное заключение не менее шести месяцев (ст. 75).

Несмотря на то, что ст. 75 и 77 гораздо больше соответствовали нормам, закрепленным в западноевропейских кодексах, чем аналогичные статьи в предшествующих уложениях, их содержание вызывало некоторые нарекания. В частности, С.В. Познышев указывал на необходимость объединения ст. 75 и 77 и серьезное изменение их содержания. Новая статья должна была, вероятно, по образцу Уголовного кодекса Германии, предусматривать санкции за воспрепятствование богослужению насилием, угрозами совершения противозаконного деяния или каким-либо намеренным бесчинством. В качестве наказания за умышленное препятствование общественному богослужению С.В. Познышев предлагал применять тюремное заключение. По мнению Н.С. Тимашева, главный недостаток этих статей – предоставление некоторых преимуществ Православной церкви по сравнению с прочими христианскими и нехристианскими вероисповеданиями.

В русской Правде нет преступлений против церкви. Это объясняется тем, что церковь заимствована нами из Византии, откуда она и принесла церковные постановления уже совершенно готовыми, вносить их в «Русскую Правду» для составителя не было повода: это было «не русское право». Некоторые правила, касающиеся церкви, встречаются в специальных памятниках, в церковных уставах.

Церковный устав Владимира упоминает следующие преступления: церковная татьба, мертвецы волочать, крест посекут, или на стенах режут, скоты или псы и потки (птицы) без велики нужи введет или что не подобно в церкви подеет; моление под овином, в рощении или у воды.

Кража из церкви и нарушение покоя могил чрез ограбление мертвых тел взяты из градских законов (XXXIX, 57, 58); ввод животных в церковь из правил Трульского собора (Неволин, VI т., 279); остальные составляют, может быть, результат отечественной практики, вызванной знакомством с содержанием ветхозаветных книг.

Ярославов устав посвящает очень мало внимания преступлениям против церкви, Он полагает наказание в 12 грив. в пользу епископа и княжескую казнь за пострижение головы и бороды; пространная его редакция говорит еще о некоторых видах запрещенной еды, например, о еде с некрещеными.

К преступлениям против церкви относится еще и ведьство (ведать, ведун, ведьма) или волхвование и чародеяние. Как наши предки, так и германцы, верили в существование людей, одаренных чудесной силой и даром предвидения. Эти знахари, предполагалось, стояли в сношениях с злыми духами, и при помощи их могли совершать злые дела. Владимиров устав упоминает о ведьстве», но не определяет последствий.

В XVII веке преступления против веры занесены уже в светское законодательство, и им дано первенствующее место, им посвящена 1-я глава Уложения. В 1-й ст. этой главы говорится о богохульстви, за которое назначается смертная казнь чрез сожигание; затем речь идет о преступлениях, имеющих целью помешать спокойному течению церковной службы: кто не даст совершить божественной литургии, казнится смертью. Эта глава далеко, однако, не исчерпывает всех преступлений против веры. О совращении из православия говорится в XVII главе. Виновные в совращении казнились сожжением, а совращенных отсылали к патриарху для обращения.

Преступления против государства

К преступлениям этого рода в Русской Правде относится только одна статья. В пространных списках она читается так: «Аже смерд мучить смерда без княжа слова, то 3 гривны продажи, а за муку гривна кун (103); аже огнищанина мучить, то 12 гривен продаже, а за муку гривна» (ср. II р. 14). Слово мука, как видно из переводных памятников, употреблялось в значении казни, т.е. наказания вообще. Приведенная статья, следовательно, запрещает подвергать кого-либо наказанию без повеления князя. Она находится и в кратких, и в пространных списках Правды и служит новым доказательством тому, что Русская Правда содержит в себе правила весьма различных порядков. рассматриваемая статья находится в том же памятнике, где помещены статьи, допускающие месть, и свидетельствует о созревавшем уже сознании неудобств самоуправства.

Что Р. Правда мало знает преступлений против государства, это объясняется тем, что государство в то время было еще в зародыше и преступления против государства только возникали. Древнейшее указание на возникновение этих преступлений находим в летописных рассказах, относящихся к XII веку. В Ипат. летописи, под 1177 г., приведено следующее обращение князя Святослава к Роману: «брате! я не ищу под тобою ничего же, но ряд ваш так есть, оже ся князь извинить, то в волость, a муж у голову», т.е. если князь изменит, то он лишается волости, а если простой муж, то он лишается жизни. Это одно из немногих мест для древнейшего времени, в котором можно видеть указание на существование государственных преступлений. Но в чем состоят эти преступления, что значит «извинит муж?» Можно думать, что здесь разумеется преступление против верности князю: служилый человек обещал ему быть верным и не исполнил обещания. «Князь извинит» означает, надо думать, нарушение договора. Оба наказания, отнятие волости и смертная казнь, установлены договором: «а ряд наш таков».

Статьи других древних памятников, как и Рус. Пр. имеют в виду только преступления против судебной власти государства.

Двинская судная грамота воспрещает, во-1-х, самосуд. «А самосуда четыре рубли; а самосуд то: кто изымав татя с поличным, да отпустит, а себе посул возьмет, а наместники доведаются по заповеди, ино то самосуд, а опричь того самосуда нет». Эта статья очень ограничивает понятие самосуда. Она воспрещает только примирение с татем, который схвачен с поличным. Co всеми же другими обидчиками, значит, примирение возможно. Этим и объясняются мировые соглашения с виновниками даже в убийстве, о чем речь была выше. To же понятие самосуда удерживается в уставных грамотах XV и XVI века. На этой точке зрения стоит и Уложение. Оно запрещает не самосуд, а мир (что то же) с ворами с поличным и с разбойниками. Во всех других случаях мириться можно, можно, следовательно, мириться и с убийцами, только не с ведомыми разбойниками. Из статьи видно, что такие мировые приносились для записки в приказ. Во-2-х, продажу сильно. Под этим, вероятно, надо разуметь злоупотребления органов княжеского суда при определении и взыскании продаж.

Еще более развитые постановления, направленные к ограждению судебных прав государства, встречаем в судных грамотах вольных городов. Судебные права государства могут быть нарушены как частными лицами, так и представителями власти. Грамоты принимают меры против тех и других нарушений. По Псковской судной грамоте посадник должен был целовать крест в том, что он будет судить право по крестному целованию, a городскими кунами не корыстоватися, а судом не мстить, не отчитись, а правого не погубить, а виноватого не жаловать, а без исправы (без суда) человека не погубить ни на суде, ни на вече. Князь должен был судить тоже по крестному целованию. Князь и посадник. обязывались не брать тайных посулов (подкуп).

Новгородская грамота также требует от судей суда правого по крестному целованию и определяет штраф в 50 руб. тому судье, который уедет из города, не окончив суда (28).

Соблюдение порядка на суде со стороны тяжущихся ограждается обеими грамотами. Псковская упоминает об ударе, нанесенном одним из тяжущихся другому «пред господою на суде», как об особом преступлении, и назначает за это «продажу князю», кроме уплаты частного вознаграждения (III). С тою же целью она воспрещает «ходити на суд помочью» и угрожает «дыбою» и денежным штрафом тому, кто «силою в судебню полезет или подверники ударит» (58). Новгородская судная грамота воспрещает «наводку наводить» (приходить толпой с целью насилия) на судей и тяжущихся и налагает за наводку: с бояр 50 рублей, житьих 20, а с молодших 10 (6).

Преступления против других прав государства, кроме вышеприведенного летописного известия, встречаются только в Псковской судной грамоте, которая назначает «переветнику», т.е. передающему тайны своих чужим (изменнику), смертную казнь. Это постановление, может быть, родственно с и статьей XXXIX титула Градских законов: «Раздражая на брань ратные или предавая противным своя — главы усечением мучится».

Судебные функции государства, составляя существеннейшую потребность подданных, прежде всего выяснились сознанию наших предков, а потому преступления против судебной власти государства обозначились прежде всех других видов государственных преступлений.

В московское время, по мере того, как крепнет государство и власть сосредоточивается в руках государей, виды государственных преступлений весьма развиваются. Первое место между ними занимают преступления, направленные против главы и целости государства. Практика идет здесь впереди законодательства. Определения Судебников далеко не выражают современной им действительности. В Судебниках государственные преступления ни по месту, ни по существу не обособлены еще от других преступлений. Одна и та же статья говорит о ведомых лихих людях: поджигателях, подметчиках, церковных татях, о государском убойце и о крамольнике; второй судебник прибавляет к этому перечню градского сдавца. Из этих преступников только коромольник (мятежник и изменник) и градский сдавец суть государственные преступники. Государский убойца есть убийца всякого господина (государь = господину, т.е. хозяину). Коромола же могла иметь место и по отношению к частному человеку (измена поверенного своему доверителю), и если этот коромольник оказывался ведомым лихим человеком, то также казнился смертью.

Уложение делает в этом отношении большой шаг вперед. Оно выделяет все государственные преступления в особую главу (вторую) и говорит: во-1-х, о преступлениях против жизни государя, во-2-х, о преступлениях, имеющих целью свергнуть государя с престола, и, в-3-х, о преступлениях, направленных против целости государства. Но и этим далеко не исчерпана практика того времени. Уложение не говорит, напр., об оскорблении государя словом, о порицании его действий и пр. Из этого умолчания никак не следует заключать,. что подобные факты не влекли за собою наказания. Практика доказывает противное: они наказывались и весьма строго. Преступлениям, направленным против государя и целости государства, усваивалось наименование великих государевых дел; законодательство, в виду важности их, относилось к ним с особенною строгостью. В этих преступлениях, как мы уже знаем, умысел не отличался от покушения и совершения, и не делалось никакого различия по степени участия: главныевиновники и не донесшие наказывались совершенно одинаково. В особую главу (третью) Уложение выделяет преступления, имеющие своим предметом оскорбление чести государева двора. К этому роду преступлений относилось нанесение бесчестия кому-нибудь на государевом дворе словом или действием, нанесение ран и пр. Преступления, совершаемые на государевом дворе, оскорбляли честь государева двора и влекли за собою более тяжкие последствия, хотя и не все (кража наказывалась даже легче).

За преступлениями против царского величества, целости государства и чести государева двора идет длинный ряд преступлений, направленных против различных прав государства. Четвертая глава говорит о подделывателях государственных актов и печатей, пятая-о нарушении финансовых прав государства денежными мастерами, которые будут лить оловянные деньги, или подбавлять .свинец в серебряные деньги; глава VII, посвященная службе ратных людей, говорит о преступлениях против порядка службы и т. д. Для ограждения судебных прав государства, истцу и ответчику предписывалось, став перед судьями, искать и отвечать «вежливо, и смирно, и не шумно, и никаких невежливых слов не говорить и меж собою не браниться». Виновный в нарушении этого предписания наносил судьям «безчестье», за что подвергался денежному штрафу. Обнажение оружие на суде вело к батогам, нанесение ран — наказанию кнутом (X, 107). За неправый суд думные люди теряли честь и платили обиженному штраф в сумме тройной цены иска, а не думные подлежали торговой казни (X, 5).

К середине XVII века существенно изменилось структура, такой социальной группы как «посадские люди». Это было городское население, которое включало гостей, гостиную сотню, суконную сотню, черные сотни и слободы. Различались они по размеру капитала. В 1649 году в Москве гостей было только 18 человек, в гостиной сотне состояло 158 человек, а суконной – 116. Посадские люди других городов и черных сотен и слобод Москвы делились на лучших, середних и молодших. Гости и торговые люди гостиной и суконной сотен освобождались от тягла и повинностей с двора; от пошлины за «питье» и постоялой повинности; от пени с огня и топки; подворной повинности, перевозов, проезжего мыта и мостовщины.

Царь и правительство назначали, «жаловали» в число гостей гостиной и суконной сотен представителей так называемых черных сотен Москвы и провинциального купечества. Так, в 1647 году в гостиную сотню было переведено из московских черных сотен 104 человека и в суконную – 81. Таким образом, это были тяглецы, освобожденные от посадского тягла в связи с получением привилегий. Царская власть возлагала на них определенные обязанности, связанные с организацией торговли, раскладкой и сбором различных пошлин с тяглового населения. Ими же составлялись списки торговых людей по городам. Иными словами, они также исполняли государеву службу и становились служилыми людьми.

Среди городского населения довольно большой процент составляли служилые люди «по прибору» (стрельцы, казаки, пушкари и др.). Стрельцы селились в слободах, жили совместно с семьями, получали жалованье и, кроме военного дела, занимались промыслами, торговлей, огородничеством. Экономика еще не могла позволить государству содержать регулярную профессиональную армию. Эта категория городского населения, как и беломестцы освобождалась от тягла. Причем в XVII в. отношения беломестцев и посадских людей серьезно обострилось. Часть населения городов переходило в «заклад» к беломестцам (не платившим податей), и тогда их налоговое бремя переходило к посадской общине. Заинтересованное в налогах государство в первой половине XVII в. неоднократно в законодательном порядке запрещало «заклады» посадских и приобретение земель беломестцами. Окончательно вопрос разрешился в Соборном Уложении 1649 г. Все земли у беломестцев отбирались и возвращались в распоряжение посадов (в «государево тягло»), их продажа и заклад запрещались.

Лавки стрельцов и казаков были обложены налогами наравне с посадскими людьми. За нарушение законов о запрете продажи закладов назначались наказания кнутом. Городские земли стали считаться государственными. Установив равноправие в хозяйственной деятельности и городской торговле, Уложение практически ввело специфический вариант крепостного права в посадах, выразившейся в запрете продажи земли и самовольной перемены местожительства. Еще в 1637 году был учрежден специальный Сыскной приказ, который должен был осуществлять сыск прежних тяглецов и возвращать их на посад в случае их бегства от тягла. Однако сделки с землей продолжались, несмотря на запреты, и правительство постепенно перешло к такой политике, которая обязывала приобретателей земли нести повинности в полной мере.

Так в изменениях правового статуса посадского населения нашло отражение противоречие между признаками средневековой и современной цивилизаций, в рамках которых Россия развивалась в XVII в.

Хотя российское государство и вступало в цивилизацию нового времени, еще не реально говорить о правах и свободах, либеральных ценностях современной цивилизации ярко проявившихся в эпоху «Просвещения» и Великих революций на Западе. Российское право прямо зависело от власти. Причем, обязанности, вытекавшие из интересов государства, диктовали объем и виды прав.

Государство структурировало общество под свои нужды. Каждый член общества теперь нес службу, то есть выполнял комплекс обязанностей в отношении государства. Право было содержанием обязанности, оно не было связано со свободным волеизъявлением. Человек обладал правом только в рамках обязанностей. Причем привилегия заключалась не в праве что-либо делать, а в отсутствии какой-либо обязанности по сравнению с обязанностями другого сословия.

Внимание! Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

Поможем написать любую работу на аналогичную тему

  • Реферат

    Правовое положение посадского населения по Соборному Уложению 1649 г.

    От 250 руб

  • Контрольная работа

    Правовое положение посадского населения по Соборному Уложению 1649 г.

    От 250 руб

  • Курсовая работа

    Правовое положение посадского населения по Соборному Уложению 1649 г.

    От 700 руб

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту Узнать стоимость

Городская избирательная комиссия Санкт-Петербурга единогласно одобрила заявку на проведение референдума о передаче Исаакиевского собора Русской православной церкви. Это значит, что в течение 20 дней депутаты Законодательного собрания города должны будут обсудить этот вопрос и вынести окончательное решение. Об этом сообщил представитель инициативной группы по проведению референдума, депутат Заксобрания города Борис Вишневский.

«У Заксобрания будет 20 дней на принятие решения. Оно может нам отказать, только если предмет обсуждения не может быть вынесен на референдум», — сказал политик.

Лидер городского отделения Партии Роста Оксана Дмитриева, со своей стороны, сообщила, что в течение пяти дней избирком должен уведомить о своём решении зарегистрировать группу Заксобрание Петербурга и президента России.

«Это первый шаг к тому, чтобы провести референдум», — пояснила она.

Широкий вопрос

Если будет принято положительное решение, то жители северной столицы должны будут ответить на вопрос: «Согласны ли вы с тем, что относящиеся к памятникам истории и культуры федерального значения и находящиеся в собственности Санкт-Петербурга здания: Собор Исаакия Далматского (Исаакиевский собор. — RT), Собор Воскресения Христова (Храм Спаса на Крови. — RT), Собор имени апостолов Петра и Павла должны быть закреплены на праве оперативного управления за государственными музеями при обеспечении возможности проведения в них религиозных обрядов и церемоний?»

Идею о решении спорного вопроса путём голосования жителей города продвигает инициативная группа, в которую входят местные парламентарии, Российский творческий союз работников культуры, Санкт-Петербургский союз учёных, движение «Православные за Исаакий как храм и музей», а также политические организации, в том числе партия «Парнас».

Храм раздора

Напомним, споры о том, чем же всё-таки Исаакиевский собор является больше — памятником культуры или православным храмом, начались после того, как 30 декабря 2016 года Комитет имущественных отношений отдал распоряжение о передаче Исаакия Московскому патриархату РПЦ на основании принятого в 2010 году ФЗ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения». При этом вице-губернатор города Михаил Мокрецов заявил, что Петербург юридически останется собственником здания собора.

Решение вызвало возмущение среди некоторых граждан. Инициативная группа подала иск, пытаясь оспорить в суде передачу храма в распоряжение РПЦ. Смольнинский районный суд 13 марта постановил привлечь в качестве заинтересованных лиц по этому иску Министерство культуры РФ, Русскую православную церковь и Государственный музей-памятник «Исаакиевский собор», а также губернатора Петербурга Георгия Полтавченко.

Акт плебисцита

В партии «Единая Россия» считают, что, несмотря на регистрацию инициативной группы и одобрение избирательной комиссии, проведение референдума невозможно.

«Вопрос передачи объектов религиозного назначения, в том числе Исаакиевского собора, в введение религиозных организаций урегулирован федеральным законодательством. Инициаторы референдума фактически пытаются вынести на обсуждение вопрос об исполнении либо неисполнении прямых предписаний федерального закона. Подобный вопрос на референдум субъекта РФ вынесен быть не может. Проведение подобного референдума невозможно», — приводит ТАСС слова руководителя фракции «Единая Россия» в Законодательном собрании Александра Тетердинко.
Юрист Тимур Захарович Маршани подтвердил RT, что с точки зрения закона результаты данного референдума не могут повлиять на передачу собора РПЦ или его сохранение в государственной собственности.

«Референдум не будет обязывающим, так как нужен соответствующий акт органа государственной власти. Это будет акт плебисцита — возможность выражения общественного мнения посредством проведения референдума. Обязательного характера он не должен и не может носить, так как это не закон и он не адресован главе государства или главе региона», — сообщил эксперт.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *