Вехи

УДК 1 : 316

Дакоро Мария Анатольевна

докторант кафедры социологии, политологии и права

ИППК Южного федерального университета

САМОАНАЛИЗ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ:

«ВЕХИ» И ИХ КРИТИКА

Dakoro Maria Anatolyevna

INTROSPECTION OF THE RUSSIAN INTELLIGENTSIA: «VEKHI» (LANDMARKS) AND THEIR CRITICISM

Аннотация:

Статья посвящена анализу сборника «Вехи» как наиболее значимой попытке российской интеллигенции осуществить критический анализ собственной культурной и политической деятельности, а также исследованию критики данного сборника статей русских философов начала XX в., исходящей от одного из наиболее вдумчивых и обстоятельных исследователей русской культуры и интеллигенции П.Н. Милюкова.

Ключевые слова:

интеллигенция, культура, национальное самосознание, революция, образованный класс, нигилизм, беспочвенность, государство, право.

intelligentsia, culture, national identity, revolution, educated class, nihilism, rootlessness, state, law.

Сборник статей «Вехи» вышел в марте 1909 г. О том, что его авторы попали в некую болевую точку российского интеллигентского самосознания, говорит реакция на его выпуск. Больше 200 статей было опубликовано в качестве отклика на подобное издание. «Вехи» переиздавались 5 раз. Авторы сборника вызвали как восторженное принятие их идей, так и жесткую критику, причем не только со стороны радикальной интеллигенции, против которой и был направлен обличительный пафос «Вех», но и со стороны представителей более умеренного идеологического лагеря, например, П.Н. Милюкова. С другой стороны, сборник с восторгом встретили апологеты консерватизма и почвенничества, чья поддержка едва ли бы обрадовала авторов данного издания.

Тем не менее, глядя с большой исторической дистанции, можно констатировать, что авторы «Вех» были и остаются во многом правы, поскольку многие черты российской культуры, не только интеллигенции, зафиксированные ими, сохраняются до сего дня. Это касается, например, непринятия ценности права и правопорядка, несформированности национального сознания и т.д. Однако правы были и многие из критиков «Вех».

«Вехи» представляли собой реакцию на события российской революции 1905-1907 гг. Тема революции — одна из важных тем сборника. Большинство авторов были в прошлом «легальными марксистами», отказавшимися от идеи необходимости революции и критиковавшими замысел революции вообще. Позиция авторов «Вех» в отношении общественного развития — это приверженность реформизму, постепенному эволюционному развитию общества. С их точки зрения, революции способны нанести больше вреда, чем пользы. В анализе данного понятия авторы сборника, затрагивающие эту тему, исходят из противопоставления политической и социальной революции. Если в первой они согласны видеть некий позитивный смысл, и потому события 1905 года рассматривались в позитивном ключе, то социальная революция, по их мнению, может быть только разрушением. По мнению П. Струве, последнюю как «псевдопонятие» следует вовсе изгнать из теоретической мысли.

Негативное отношение к революции и ее последствиям для российского общества закономерным образом побуждали авторов «Вех» к поиску тех, кто был ответственен за подобное развитие событий. Главным виновником они посчитали российскую радикальную интеллигенцию.

Струве писал: «…поскольку русская идейная жизнь связана с духовным развитием других, дальше нас ушедших стран, процессы, в них происходящие, не могут не отражаться на состоянии умов и в России. Русская интеллигенция как особая культурная категория есть порождение взаимодействия западного социализма с особыми условиями нашего культурного, экономического и политического развития. До рецепции социализма в России русской интеллигенции не существовало, был только «образованный класс” и разные в нем направления» .

Какие обвинения авторы «Вех» предъявляли радикальной российской интеллигенции? Прежде всего, антигосударственность, безудержную критику власти; безрелигиозность, разрыв с

религиозными традициями народа; «отщепенство» и космополитизм, некритическое принятие чуждых идей.

П. Струве отмечает: «Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему. <…> Для интеллигентского отщепенства характерны не только его противогосударственный характер, но и его безрелигиозность» .

С. Франк обвиняет российскую интеллигенцию в нигилизме, порождающем фанатизм и нетерпимость в отстаивании сугубо прикладных и утилитарных целей.

«Нигилистический морализм есть основная и глубочайшая черта <…> русского интеллигента: из отрицания объективных ценностей вытекает обожествление субъективных интересов ближнего («народа”), отсюда следует признание, что высшая и единственная задача человека есть служение народу, а отсюда, в свою очередь, следует аскетическая ненависть ко всему, что препятствует или даже только не содействует этой задаче. Жизнь не имеет никакого объективного, внутреннего смысла; единственное благо в ней есть материальная обеспеченность, удовлетворение субъективных потребностей; поэтому человек обязан посвятить все свои силы улучшению участи большинства, и все, что отвлекает его от этого, есть зло и должно быть беспощадно истреблено -такова странная, логически плохо обоснованная, но психологически крепко спаянная цепь суждений, руководящая всем поведением русского интеллигента. Нигилизм и морализм, безверие и фанатическая суровость нравственных требований, беспринципность в метафизическом смысле -<.> жесточайшая добросовестность в соблюдении эмпирических принципов, то есть по существу, условных и непринципиальных требований — это своеобразное, рационально непостижимое и вместе с тем жизненно крепкое слияние антагонистических мотивов в могучую психическую силу и есть то умонастроение, которое мы называем нигилистическим морализмом» .

Н. Бердяев писал: «В этом своеобразном отношении к философам сказалась, конечно, вся наша малокультурность, примитивная недифференцированность, слабое сознание безусловной ценности истины и ошибка морального суждения. Вся русская история обнаруживает слабость самостоятельных умозрительных интересов» .

Практически все авторы «Вех» отмечали в качестве черты интеллигенции любовь к народу, стремление бороться за его благо. Но эта черта интеллигентского мировоззрения, преломленная через другие его особенности, также имела скорее негативный, чем позитивный характер. Стремясь поднять народ на «борьбу», интеллигенция не столько просвещала его, сколько потакала его низменным разрушительным инстинктам.

Анализируя ошибки революции 1905-1907 гг. и рост реакции, последовавший за ней, Струве ставит вопрос о моральной ошибке тех, кто потакал народным страстям: «Чем вложились народные массы в этот кризис? Тем же, чем они влагались в революционное движение XVII и XVIII вв., своими социальными страданиями и стихийно выраставшими на них социальными требованиями, своими инстинктами, аппетитами и ненавистями. Религиозных идей не было никаких. Это была почва чрезвычайно благодарная для интеллигентского безрелигиозного радикализма. <…> Прививка политического радикализма интеллигентских идей к социальному радикализму народных инстинктов совершилась с ошеломляющей быстротой. В том, как легко и стремительно стала интеллигенция на эту стезю <…> революционализации исстрадавшихся народных масс заключалась не просто политическая ошибка, не просто грех тактики. Это была ошибка моральная» .

По мнению ряда авторов «Вех», альтернативной космополитичности и другим грехам русской интеллигенции должен был стать здравый российский национализм, нация должна была выступить заменителем интеллигенции и классов.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«Вехи» вызвали критическую реакцию со стороны многих представителей образованных слоев России, ученых и публицистов. Может быть, наиболее взвешенный и подробный ответ авторам сборника дал П.Н. Милюков.

Критическая позиция Милюкова была связана, прежде всего, с осознанием того очевидного факта, что в таких масштабных социальных потрясениях, какими являются социальные революции, никак нельзя обвинять какую-то одну группу, тем более, такую неопределенную, как «интеллигенция». Потому исходно ошибочна сама попытка анализировать революции в терминах чьей-то личной или групповой вины. В том, что авторы «Вех» главное средоточие революционного зла увидели в интеллигенции, свидетельствует о том, что они сами разделяют соответствующие иллюзии о ключевой роли именно этой группы в историческом развитии. Милюков подробно показал, что «критики» интеллигенции сами являются представителями критикуемой группы и разделяют те ее пороки, которые страстно осуждают.

Он показал также, что авторы «Вех», имея за плечами определенную умственную эволюцию, адресуют свою критику не столько реальной революционной интеллигенции, участвовавшей в первой русской революции, сколько революционному народничеству более раннего этапа освободительного движения России. То есть их критика адресована иной исторической группе и

иному историческому времени. Авторы «Вех» выпадают из реального времени, продолжая старые споры в контексте совершенно иных исторических событий. Помимо этого, упреки, бросаемые ими народнической интеллигенции, несправедливы.

В частности, говоря об «оторванности» интеллигенции от народа, Милюков утверждает, что никто, кроме народников, не пытался реально сблизиться с крестьянством и понять его настоящую культуру, найти в крестьянском быте живые начала, способные оказать творческое влияние на национальное развитие. Но народники потерпели в этом неудачу, и не по своей вине.

Милюков пишет: «Но именно народолюбие и даже народопоклонство русской интеллигенции нельзя обличать с точки зрения ее «отщепенства”. Из религиозно-философских мыслителей и моралистов «Вех” <…> никто не пытался прекратить это «отщепенство” никаким иным путем, кроме внутренних «конкретных” переживаний. А русские народники пошли сами в деревню и нас с нею впервые познакомили. Они пошли туда, мучась своим отщепенством и подчеркивая свое непонимание, несоизмеримость своей интеллигентской мысли с народной. <…> Они подмечали, вытаскивали на свет Божий и без конца возились и любовались каждой живой струей, на которую наталкивались, изучая эти инертные, мертвые, массивные почвенные пласты. Они отыскали в деревне ее собственную интеллигенцию. От религиозной неподвижности массы они ушли в изучение народного сектантства. И это они <…> первыми познакомили нас с подлинной — не воображаемой авторами «Вех”, а действительно русской живой религиозной мыслью. По их следам потом пошли только миссионеры» .

Обращаясь к негативным чертам российской интеллигенции, критикуемым авторами «Вех», Милюков показывает логику их становления и дает свою интерпретацию этих черт.

Начать можно с «безрелигиозности» российской интеллигенции. Милюков отказывается от распространенной в тот период попытки приписывать интеллигентскому атеистическому мировоззрению какой-то скрыто религиозный характер. Он рассматривает религию в ее чистом виде — как веру в трансцендентное начало бытия. Там, где этого нет, не существует никакой религии. Потому не имеет смысла рассматривать нерелигиозную интеллигенцию как скрыто религиозную.

В формах веры между народом и интеллигенцией действительно существовал глубокий разрыв, который был обусловлен более быстрым ее культурным развитием в сравнении с другими классами российского общества. Проблема соотношения интеллигентской и народной религий в разных странах приобретала разную форму: где-то она был менее заметен, где-то более, — но сам этот разрыв не есть только российская проблема. Решить ее российская интеллигенция не могла, вернувшись к «простой вере» народа (тем более что и вера народа — понятие довольно нечеткое). Для этого ей пришлось бы повернуть собственную историю назад. Народная религиозность оставалась еще на слишком низком уровне, чтобы сблизиться с интеллигентскими религиозными поисками.

«Религиозная эволюция <…> все же совершалась в русских низах. <…> Правда, в потемках, без участия интеллигенции. Но она шла. <…> И что же? Что дали результаты этой эволюции? Создали ли они в сколько-нибудь широких кругах населения те формы религиозности, с которыми интеллигентская мысль могла идти рука об руку, как мысль Мильтона с английскими индепенден-тами? Нет. Мы знаем, что у нас лучшие продукты переходной эпохи рационализма и мистицизма <…> вырождались и принимали старый ритуалистический характер. Символика немедленно вырождалась в грубую персонификацию, духовный экстаз — в самый низменный разврат, а тонкости догматического мудрствования отметались вовсе. Русской интеллигенции в XVIII в. не должно было быть вовсе, — или же она должна была пойти по пути религиозного отщепенства» .

Особое внимание Милюков уделяет обвинению интеллигенции в «антигосударственности». Казалось бы, эта черта радикальной интеллигенции совершенно очевидна, — мало кто еще так критиковал российскую власть. Однако и здесь Милюков видит поверхностность и несостоятельность обвинения.

Во-первых, критика власти не должна отождествляться с антигосударственностью. Она обусловлена определенными действиями конкретных политических сил и сама по себе не означает отторжения государства вообще. Такая критика при здравой реакции на нее, может быть полезна для государственной политики. Постоянные попытки ограничить или вовсе запретить ее как раз и способствуют усилению радикализма и раскольничества среди недовольных.

Во-вторых, по мнению Милюкова, русская интеллигенция (если не сводить это понятие к предельно узкому кругу революционеров-разночинцев, анархистов и радикалов), сделала довольно много для укрепления и усовершенствования российской государственности, да и сама была порождением государства.

«Русская интеллигенция есть создание новой русской государственности. В первых поколениях ее состав исчерпывается кругом непосредственных помощников власти в государственном строительстве. Эти интеллигенты все — государственники. Им принадлежат и первые попытки официально ввести в России и воплотить в жизнь господствующую тогда в Европе теорию государственного права. Когда интеллигенция делается оппозиционной (при Екатерине II), эта оппозиция, даже в самых радикальных своих проявлениях, никогда не является антигосудар-

ственной. Первые серьезные столкновения общественного мнения с правительством в это царствование не есть столкновения между государственностью и противогосударственностью. Это есть борьба между двумя взглядами на государственность: историческим, начинающим себя оправдывать рационалистическими аргументами, и правовым, стремящимся к формальному ограничению самодержавия и к безусловному господству закона» .

Нельзя считать антигосударственниками, как отмечает Милюков, и либералов эпохи Александра I, их никто в то время таковыми и не считал, несмотря на критическое отношение к их взглядам. Мотив «противогосударственно^™» возникает лишь в эпоху Николая I. Но дальнейшее развитие событий шло сложнее, чем лишь по пути нарастания в среде интеллигенции антигосудар-ственнических настроений. По мнению Милюкова, развитие русского социализма, его анархической составляющей постепенно ослабевало, уступая место государственности европейского социализма. Этот процесс шел бы быстрее, если бы не специфическая политическая система России.

Говоря об «безнациональности» российской интеллигенции, Милюков формулирует и определение национального сознания, вполне актуально звучащее и сегодня, когда практически общераспространенным стало понимание нации как сконструированного, а не стихийно возникшего сообщества. При этом роль интеллигенции в конструировании национального сознания является определяющей. Российская интеллигенция также пыталась участвовать в этом процессе.

«Национализм и патриотизм <…> не есть простой, элементарный инстинкт любви к «своему”, с которыми они иногда отождествляются. Это есть более сложное чувство, сообща осознанное в процессе культурного развития нации и прикрепленное к чему-то осязательному, что для всех является одинаково понимаемым символом. <…> без <…> волевой и целесообразной совместной деятельности, без объединения воли народа на одинаково понимаемой всеми национальной задаче <…> (национальное) чувство мертво. <…> Только расчленение однородной этнографической массы, ее внутренняя организация при помощи выделяемого ею социального «чувствилища”, ее интеллигенции, может связать массу единым чувством взаимной связи, общего интереса и общего блага. В этом смысле появление интеллигенции есть необходимое предварительное условие для возникновения национального самосознания. Национализм есть уже продукт интеллигентского творчества» .

Милюков соглашается с тезисом о безнациональности русской интеллигенции. Однако он видит эту черту и у авторов «Вех», и у русского народа вообще. Русский народ, русская интеллигенция, русское общество еще не достигли той стадии исторического развития общества, той его структурной сложности, при котором возможно формирование национального сознания. Этот процесс еще только начинался в конце XIX — начале XX в. Само осознание национальной проблемы — интеллигенцией же, как единственной рефлексирующей группой, способной подняться над обыденным опытом, свидетельствовало о начале движения в сторону национального сознания, но именно только о начале. Однако недостаточно одного лишь желания наличия национального сознания. Необходимы определенные социальные, структурные предпосылки для его формирования. Нужны сложные социальные связи за пределами узких, говоря современным языком, примордиальных общностей. В российском обществе развитой системы таких сложных связей еще не было в начале XX в. Можно сказать, что и в современной России их недостаточно. Милюков пишет о разреженной социальной ткани практически теми же словами, что и некоторые современные российские социологи о современном российском обществе.

Сложно сказать, в каком направлении эволюционировали бы взгляды российской интеллигенции, если бы не политическая катастрофа 1917 г., ставшая результатом не только радикализма российского освободительного движения, но и слабости российской государственности, слабости и бесструктурности российского общества, стабильность которого оказалась подорванной внешнеполитическим кризисом. После этой катастрофы начался новый период российской истории и существования отечественной интеллигенции. Однако, можно сказать, что первый этап своего исторического развития дореволюционная российская интеллигенция осмыслила и подвела ему определенный итог.

Ссылки:

1. Струве П.Б. Интеллигенция и революция // Вехи. Интеллигенция в России: сб. ст. 1909-1910. М., 1991. С. 151.

2. Там же. С. 139-140.

3. Франк С.Л. Этика нигилизма // Вехи. Интеллигенция в России: сб. ст. 1909-1910. М., 1991. С. 162.

4. Бердяев Н. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи. Интеллигенция в России: сб. ст. 1909-1910. М.,

2014 г.
Введены в эксплуатацию жилые дома в микрорайоне «Ямальский-2» г . Тюмени. Микрорайон расположен в границах улиц Губернская- Закалужская — Московский тракт. Комплекс включает восемь 17-этажных домов, предназначенных для жителей ЯНАО в рамках реализации программы «Переселение жителей ЯНАО из районов Крайнего Севера» и четыре 10-этажных дома для свободной продажи. Созданы все условия для полноценной и уютной жизни. Выполнено благоустройство дворов, высажены деревья и кустарники, установлены скамейки, разбиты спортивные и детские площадки, организованы просторные паркинги. На первых этажах домов вскоре будут открыты продуктовые магазины, стоматология, офисы. Особым преимуществом является хорошая экология микрорайона и удобная транспортаная развязка, позволяющая добраться до центра города за 15 минут.
Выполнен социально значимый проект по газификации нацеленных пунктов Тюменской области. За 6 месяцев построен межпоселковый газопровод из полиэтиленовых труб «Иевлево-Сетово», протяженностью 128 км, с гарантированным сроком эксплуатации — 50 лет. Газопровод снабжает природным газом жителей восьми населенных пунктов Ярковского и десяти населенных пунктов Тобольского муниципальных районов.
2013 г.
Начато строительство нового микрорайона. Микрорайон «Ямальский-2» разместится в Калининском административном округе города Тюмени, в границах улиц Губернская-Закалужская-Московский тракт. Это один из динамично развивающихся и, что немаловажно, экологически благополучных районов города. В микрорайоне будет построено восемь монолитно-кирпичных 17-этажных жилых домов общей площадью около 130 тыс. кв. м. Это более 2 700 квартир.
В декабре 2013 года компания ОАО «Запсибгазпром» завершила строительство микрорайона «Ямальский» в г. Тюмень. Комплекс включает шесть 10-этажных, два 15-этжных и сеть 17-этажных домов, современный спортивный клуб «Athletic Gym». Дома окружают благоустроенные дворы с современными спортивными, детскими площадками, высаженными деревьями, кустарниками, уютно расположенными скамейками и беседками. На первых этажах домов открываются магазины, аптеки, офисы. Созданы все необходимые условия для комфортного проживания в микрорайоне.
Завод «Тюмень-дизель» — дочернее предприятие ОАО «Запсибгазпром» — изготовил уникальную автономную блочно-модульную котельную с большой тепловой мощностью 36 МВт, которая будет обеспечивать теплом объекты на месторождениях по добыче газа в ЯНАО.
2012 г.

«ВЕХИ» И ВЕХОВЦЫ. «Вехи» – сборник статей, увидевший свет в 1909 с подзаголовком Сборник статей о русской интеллигенции.

Русская культура начала 20 в. во многом развивалась в противоречии с традициями вт. пол. 19 в. Революционные, демократические, атеистические идеи людей шестидесятых-семидесятых годов, конечно, в какой-то мере сохранялись и развивались – и привели к первой русской революции. В эти же годы художники начинают воспринимать искусство не как источник пользы или инструмент для достижения народного блага, а как путь к созданию красоты, к осознанию духовных основ мира.

Поиски людей искусства во многом перекликались с размышлениями тех, кого волновали религиозные проблемы бытия. По-новому осмысляя мир и свое место в нем, мыслители того времени не просто обращались к Богу, но и пытались по-новому посмотреть на место интеллигенции в мире, на ее отношение с церковью, религией, обществом, властью. Уже в 1901–1903 в Петербурге при большом стечении как светской публики, так и представителей духовенства, проходили «Религиозно-философские собрания», организованные выдающимся мыслителем и писателем Д.Н.Мережковским. На них светская и церковная интеллигенция сделали первую попытку понять друг друга, однако опыт оказался не очень удачным. Писателей и философов раздражали представители официальной церкви, казавшиеся им воплощением бюрократической машины, способной подавить любое свободное религиозное чувство. Церковников шокировали многие выступления, в которых высказывались достаточно неожиданные для того времени взгляды на религию и христианство.

Интерес интеллигенции к философско-религиозным проблемам был не надуманным, а живым и острым. Распространенное к тому времени уже в течение полувека, идущее еще от Белинского и Чернышевского пренебрежительное отношение к религии и церкви не устраивало многих думающих людей начала века. Для них атеизм российской интеллигенции был лишь одним, хотя и очень существенным проявлением характерных особенностей мышления этого слоя людей. Интеллигенцию все больше упрекали в нетерпимости, отсутствии истинной внутренней культуры, настоящих духовных устремлений…

В первые годы двадцатого столетия мыслителями, которых объединял как интерес к религии, так и критическое отношение к российской интеллигенции, было сделано несколько попыток четко сформулировать и публично выразить свои мысли. Впервые это произошло в 1902, когда философами, в большинстве своем прошедшими через увлечение марксизмом, а затем отрекшимися от него раде либеральных ценностей и религиозных убеждений, был выпущен сборник Проблемы идеализма. Среди его авторов были будущие создатели «Вех». Здесь впервые сами же интеллигенты осмелились критиковать своих предшественников, обрушившись прежде всего на народников-революционеров и общественных деятелей второй половины 19 в. Безрелигиозность революционеров, их убежденность в том, что интеллигенция находится в неоплатном долгу перед народом, их стремление прежде всего к пользе, а не к достижению духовных идеалов – все это раздражало многих философов начала 20 в.

Н.А.Бердяев позже писал: «Наш ренессанс имел несколько истоков и относился к разным сторонам культуры. Но по всем линиям нужно было преодолеть материализм, позитивизм, утилитаризм, от которых не могла освободиться левонастроенная интеллигенция. Это было вместе с тем возвратом к творческим вершинам культуры 19 в. Но беда была в том, что люди ренессанса в пылу борьбы, из естественной реакции против устаревшего миросозерцания, часто недостаточно оценивали ту социальную правду, которая была в левой интеллигенции и которая оставалась в силе».

Сборник Проблемы идеализма не привлек к себе особенного внимания. Однако прошло несколько лет, и поставленные в нем проблемы приобрели особенную остроту. Роль интеллигенции в революции 1905 была исключительно велика. Именно во время этих бурных событий проявились как многие ее положительные, так и отрицательные черты. Кроме того, очень четко проявилась уникальность того социального слоя, который уже несколько десятилетий, с легкой руки писателя П.Боборыкина, называли интеллигенцией. Крепло убеждение в том, что такой социальной группы нет большие нигде в мире, что простые определения – «образованный человек» или «интеллектуал» не исчерпывают всей полноты и сложности этого понятия. Словом, лучшие представители российской интеллигенции испытали потребность осмыслить собственное положение в мире, свое отношение с властью, Богом, свои хорошие и дурные качества. Так возникла идея создания сборника «Вехи».

Авторами «Вех» были выдающиеся умы своего времени. Мысль о создании сборника принадлежала замечательному историку, литературоведу и философу Михаилу Осиповичу Гершензону (1869–1925). Он сумел привлечь к работе над ним своих единомышленников и стал редактором книги. Интересно, что Гершензон поставил перед авторами одно условие. Им было предложено не читать статей друг друга и не обсуждать их. Казалось бы, довольно странное требование при коллективной подготовке сборника статей. Однако, когда работа была закончена, стало ясно, что все участники на разном материале и в разной форме высказали на удивление близкие мысли. «Вехи» оказались в полной мере творением единомышленников, несмотря на то, что часть авторов явно тяготела к славянофильской философской традиции, в то время как другие ориентировались прежде всего на западноевропейское культурное наследие.

Сам Гершензон был одним из крупнейших специалистов своего времени по литературе и общественной мысли девятнадцатого века. Из-под его пера вышли такие прекрасные книги, как Грибоедовская Москва, История молодой России. Ученый много писал о Пушкине, Герцене, Чаадаеве, славянофилах. Он знал все тонкости развития российской духовной жизни. И уже в предисловии к «Вехам» не побоялся заявить, что «революция 1905–1906 и последовавшие за нею события явились как бы всенародным испытанием тех ценностей, которые более полувека, как высшую святыню, блюла наша общественная жизнь» и сказать, что «идеология русской интеллигенции …представляется участникам книги внутренне-ошибочной… и практически-бесплодной». Уже одни эти слова зачеркивали все те святыни, на которые молились несколько поколений российских интеллигентов – бескорыстное служение народу, преданность революционным идеалам и т.д. Каждая следующая статья в «Вехах» наносила все новые и новые удары, развенчивая былых кумиров.

Сборник открывался статьей Н.А.Бердяева (1874–1948) Философская истина и интеллигентская правда.

В статье Бердяев обрушился на российскую интеллигенцию за ее излишнюю приверженность к политике и общественному служению, вынуждавшую забывать о любых других проблемах, а главное, лишавшую людей внутренних нравственных ориентиров, заменяя их общепринятыми мнениями. «С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине». Казалось бы, что может быть лучше стремления к справедливости и благу, но, возведенные в абсолют, эти благородные чувства, по мнению Бердяева, лишили интеллигентов духовной независимости, сделали их рабами устоявшихся «прогрессивных» мнений, вынуждая с презрением отворачиваться от любого суждения, в котором не видно стремление к пользе народной. Русская интеллигенция практически обожествила народ и революцию, борьба с самодержавием стала тем критерием, при помощи которого оценивались любые явления. «Но недостойно свободных существ во всем всегда винить внешние силы и их виной себя оправдывать… Мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда освободимся от внутреннего рабства, т.е. возложим на себя ответственность и перестанем во всем винить внешние силы. Тогда народится новая душа интеллигенции». Этими словами завершается статья Бердяева. Для общества, в котором борьба с самодержавием превратилась в некое подобие священной войны – со своими «иконами», мучениками и святыми, – такая мысль была не просто неожиданной, а явно шокирующей.

Не менее резкой была и следующая статья – работа о.С.Н.Булгакова Героизм и подвижничество. (из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции).

Подзаголовок булгаковской статьи в «Вехах» – «из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции» говорил о многом. Булгаков подверг интеллигенцию совершенно уничтожающей критике. Он предъявил ей обвинение в безоговорочном максимализме, переходящем в жестокую нетерпимость и узость мышления, увидел ребяческую неразвитость и некультурность ее сознания, незрелое преклонение перед романтикой смерти, оторванность от народных корней. Источник всех бед, по мнению философа – атеизм, презрение к религии, распространенные уже среди нескольких поколений русских людей. О какой же религиозной природе русской интеллигенции может идти речь? Однако в бескорыстии и чистоте помыслов этих людей Булгаков видит сходство с религиозным чувством, именно поэтому завершает свою статью выражением надежды на будущее возрождение интеллигенции, что для него означало прежде всего возвращение к религии. «Из противоречий соткана душа русской интеллигенции, как и вся русская жизнь, и противоречивые чувства в себе возбуждает. Нельзя ее не любить, и нельзя от нее не отталкиваться. Наряду с чертами отрицательными, представляющими собою симптом некультурности, исторической незрелости и заставляющими стремиться к преодолению интеллигенции, в страдальческом ее облике просвечивают черты духовной красоты, которые делают ее похожей на какой-то совсем особый, дорогой и нежный цветок, взращенный нашей суровой историей…».

М.О.Гершензон в статье Творческое самосознание как будто подхватывает эстафету, принимая ее от двух первых авторов. Он также обрушивается на интеллигенцию с критикой, и так же, как Бердяев и Булгаков, оставляет надежду на ее духовное возрождение. Для Гершензона самым тяжким грехом интеллигентов становится полная безответственность, которую он связывает с излишним, безоглядным сосредоточением на проблемах политической борьбы. Такая ситуация, по его мнению, уничтожала какую-либо личную ответственность, лишала людей необходимости делать нравственный выбор – так как главной и единственной задачей оказывалось служение народу. «Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека? – я говорю, разумеется, об интеллигентской массе. – Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: «Все на улицу! Стыдно сидеть дома!» – и все… высыпали на площадь… Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ, – да оно и легче и занятнее, нежели черная работа дома».

Гершензон отказывает русской интеллигенции даже в возможности настоящего единения с народом. Атеисты революционеры и глубоко верующие народные массы вряд ли смогут понять друг друга. Именно в этой статье прозвучали, быть может, самые знаменитые слова всего сборника. «Между нами и нашим народом – иная рознь. Мы для него – не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз: он видит наше человеческое и именно русское обличие, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно, вероятно с бессознательным мистическим ужасом, тем глубже ненавидит, что мы свои. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». Взрыв негодования, вызванный этими словами, был настолько силен, что даже некоторые участники сборника попытались позже заявить, что они не разделяют этого шокирующего мнения. Восхвалять штыки и тюрьмы было слишком даже для тех, кто мог себе позволить резко и бескомпромиссно критиковать Белинского, Чернышевского и их последователей. Сам Гершензон во втором издании «Вех» был вынужден сделать примечание и объяснить, что он вовсе не собирался приветствовать «казни власти». «Смысл моей фразы тот, что всем своим прошлым интеллигенция поставлена в неслыханное, ужасное положение: народ, за который она боролась, ненавидит ее, а власть, против которой она боролась, оказывается ее защитницей, хочет она того или не хочет».

Следующие две статьи Об интеллигентной молодежи А.С.Изгоева и В защиту права Б.А.Кистяковского в какой-то мере продолжают и развивают мысль Гершензона о внутренней безответственности российских интеллигентов.

Жизнь Арона Соломоновича Ланде, писавшего под псевдонимом Александр Изгоев (1872–1935) напоминает судьбы его соавторов по «Вехам». Он эволюционировал от марксизма к либеральным идеям партии кадетов. До революции пережил еврейский погром в Одессе, после революции был заключен большевиками в лагерь, затем выслан из страны. Богдан Александрович Кистяковский (1868–1920) вырос в совершенно другом кругу – он был сыном профессора права и одного из лидеров национального украинского движения – однако и его жизнь испытала похожие перевороты. Кистяковский неоднократно преследовался за свои национальные убеждения. Его выгоняли из университета, арестовывали, высылали. Он также какое-то время был марксистом, и, подобно другим авторам «Вех», разочаровался в этом учении и начал искать истину на совершенно иных путях.

Статьи Изгоева и Кистяковского формально совершенно различны – первый писал о быте студенческой молодежи, второй – о правовом сознании российской интеллигенции. В то же время основные идеи авторов явно перекликаются между собой. Речь идет все о той же внутренней незрелости и духовной безответственности российской интеллигенции, – неважно, имеется ли в виду их личная и семейная жизни и слабое стремление к учебе или уважение к законам и суду. Вывод один и тот же – любая интеллигентская деятельность диктуется только внешними условиями, а не внутренней потребностью, или, говоря словами Кистяковского «в правовой норме наша интеллигенция видит не правовое убеждение, а лишь правило, получившее внешнее выражение».

Следующий автор – Петр Бернгардович Струве (1870–1949) прошел через те же этапы духовного развития, что и другие веховцы, но, может быть, резче и сильнее остальных бросался из стороны в сторону. В молодости.этот сын пермского губернатора не просто увлекался марксизмом, а был одним из духовных лидеров социалистов. Его книгами зачитывалась вся революционно настроенная молодежь, с ним полемизировал Ленин, он был одним из авторитетнейших российских социалистических мыслителей. В его «послужном списке» аресты, высылки, эмиграция, подпольная деятельность, затем – отход от марксизма и вступление в кадетскую партию. После 1917 Струве не оставляет политической борьбы. Участвует в подпольных организациях, становится активным членом белого движения, в конце концов оказывается в эмиграции, где начинает защищать крайние монархические и националистические взгляды.

В статье Интеллигенция и революция Струве поставил по сути дела все ту же проблему внутренней опустошенности российских интеллигентов. Для него эта опустошенность проявляется прежде всего в «отщепенстве… отчуждении от государства и враждебности к нему». Истоки отщепенства – в безрелигиозности интеллигентов, а это в свою очередь породило смуту российской революции и «легковерие без веры, борьбу без творчества, фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоговения…». Несмотря на столь неутешительную оценку ситуации, он оставляет надежду на благополучный исход. Правда, в отличие от своих коллег, предрекает не духовное возрождение интеллигенции и ее обращение к Богу. По мнению Струве, скорее всего она «перестанет существовать как некая культурная категория», обуржуазившись и отказавшись от социалистических идей.

Семен Людвигович Франк (1877–1950) тоже эволюционировал от марксизма к либерализму и православию, тоже прошел через преследования как царских властей, так и большевиков, а позже, в эмиграции, был вынужден скрываться от фашистов. Его статья Этика нигилизма не случайно оказалась завершающей в сборнике. Высказав претензии к российской интеллигенции, более или менее сходные с теми, которые были сформулированы в предыдущих статьях, Франк попытался создать некий обобщенный образ интеллигента. Его определение интеллигента как «воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия» подводит итог всем многочисленным размышлениям о безрелигиозности и максимализме российского образованного общества. Франк подробно развивает эту мысль, подчеркивая, что интеллигент «сторонится реальности, бежит от мира, живет вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и благочестивой веры». Вот только вера его не является настоящей религией, что не мешает интеллигенции создавать «особый мирок со своими строжайшими и крепчайшими традициями, с своим этикетом, с своими нравами, обычаями почти со своей собственной культурой…». Именно монашеский аскетизм и оторванность от реальной жизни и порождают «все отношения интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимую склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла».

Такого заключительное, быть может, самое беспощадное суждение, вынесенное об интеллигенции одним из ее лучших представителей. Однако последняя фраза «Вех», как, впрочем, и все статьи сборника, оставляет надежду на преображение. «От непроизводительного, противокультурного нигилистического морализма мы должны перейти к творческому, созидающему культуру религиозному гуманизму».

Публикация «Вех» произвела эффект разорвавшейся бомбы. С одной стороны, книга вызвала небывалый интерес. Сборник несколько раз переиздавался, его тиражи исчислялись многими тысячами экземпляров. Во многих городах проводились специальные собрания для обсуждения идей «веховцев», количество статей, откликнувшихся на выход «Вех», превысило две сотни. В то же время, большая часть российской интеллигенции с возмущением отвергла предъявленные ей обвинения. Революционеры увидели в «Вехах» не размышления о российской интеллигенции, а осуждение революционного движения и истолковали книгу, как простой призыв к отказу от революционной борьбы. «Ужасная фраза» Гершензона возмущенно повторялась и комментировалась. Знаменитая фраза Ленина – «энциклопедия либерального ренегатства» ярко показывает отношение революционеров к своим бывшим собратьям. Впрочем, либералов «Вехи» возмутили ничуть не меньше. При всем их расхождении с революционерами народническая традиция значила для них не меньше, и они тоже в большинстве своем увидели в «Вехах» просто критику общественной борьбы, а вовсе не суровое моральное обвинение, предъявленное нескольким поколениям русских людей. Даже П.Н.Милюков, лидер кадетов, постарался провести четкую грань между интересными и яркими мыслями знаменитых философов и политической программой партии, к которой они принадлежали. Немногочисленные хвалебные отзывы, принадлежавшие философам В.Розанову, Е.Трубецкому, поэту Андрею Белому, просто утонули в море всеобщего возмущения.

Андрей Белый, сам создавший пророческую книгу о революции – роман Петербург, тонко почувствовал грандиозное значение «Вех».:

«Вышла замечательная книга «Вехи». Несколько русских интеллигентов сказали горькие слова о себе, о нас; слова их проникнуты живым огнем и любовью к истине. …Но устами своих глашатаев интеллигенция перенесла центр обвинения с себя, как целое, на семь злополучных авторов. …Несправедливым судом над «Вехами» русская печать доказала, что она недопустимо пристрастна; авторы «Вех» и не думали вовсе судить интеллигенцию; они указали лишь на то, что препятствует русскому интеллигенту из раба отвлеченных мечтаний о свободе стать ее творцом…». «Вехи» подверглись жестокой расправе со стороны русской критики; этой расправе подвергалось все выдающееся, что появлялось в России. Шум, возбужденный «Вехами», не скоро утихнет; это показатель того, что книга попала в цель».

События 1917 показали, насколько «веховцы» были правы в своей оценке российской интеллигенции и ее роли в истории страны. После падения монархии и прихода большевиков к власти у философов, естественно, возникло желание осмыслить происходившие на их глазах драматические перемены. Так, в тяжелых условиях, во время начавшегося преследования кадетской партии и уничтожения свободы слова, был создан сборник «Из глубины», в котором приняли участие многие веховцы – Бердяев, Булгаков, Изгоев, Струве, Франк. Содержавшаяся в нем глубокая оценка русской революции, так же, как и «веховские» предостережения, так и не были по-настоящему услышаны и оценены.

Тамара Эйдельман

«ВЕХИ» Сборник статей о русской интеллигенции» – книга, посвященная оценке миросозерцания русской интеллигенции, ее отношению к религии, философии, политике, культуре, праву, этике. Вышла в марте 1909. Авторы – Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, М.О.Гершензон, А.С.Изгоев, Б.А.Кистяковский, П.Б.Струве, С.Л.Франк. Инициатором, составителем, автором предисловия был М.О.Гершензон. В течение года вышло 5 изданий, в печати с марта 1909 по февраль 1910 появилось 219 откликов. В России и за границей устраивались обсуждения сборника, а П.Н.Милюков предпринял лекционное турне против «Вех». Идеи книги вызвали всплеск откликов представителей всех слоев общества: консерваторов (В.В.Розанов, архиепископ Антоний), левых демократов (М.А.Антонович, Н.В.Валентинов), либералов (П.Н.Милюков, Иванов-Разумник), революционеров (В.И.Ленин, Г.В.Плеханов, В.М.Чернов). Откликнулись писатели и поэты (Л.Н.Толстой, А.Белый, Д.С.Мережковский, П.Д.Боборыкин), философы и социологи (М.М.Ковалевский, Е.Н.Трубецкой), журналисты и литературные критики. Реакции были многообразными: от острых выпадов (Мережковский) до сочувственных и доброжелательных оценок (Трубецкой). Отрицательные оценки преобладали. Идеи «Вех» приравнивали к черносотенству, с одной стороны, к «национальному отщепенству», с другой. «Вехи» были оценены гл. о. с политической, а не философской точки зрения. Ленин представлял их суть как контрреволюционность и «энциклопедию либерального ренегатства». Милюков также счел веховцев реакционерами. Погружение в мир религиозно-философских ценностей, пренебрежение политико-социальными проблемами воспринимались им как измена либеральному идеалу. Опасаясь крайностей «охлократии», непредвиденных разрушительных последствий социальной революции, авторы сборника высказались за такую политику, в основу которой «ляжет идея не внешнего устройства общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека». Многие проблемы, поднятые в сборнике, имеют самостоятельное философское значение и должны рассматриваться в общем контексте русской философии 20 в. Философская линия «Вех» была продолжением первого коллективного манифеста русского идеализма – книги «Проблемы идеализма» (1902), в которой участвовали .четыре «веховца» (Булгаков, Бердяев, Струве, Франк). Не случайна также попытка повторения «Вех» в новой форме в сборнике «Из глубины» (1918). Специфика «Вех» состояла в том, что они наметили отход от обозначенного в «Проблемах идеализма» синтеза индивидуальных и социально значимых ценностей, считая последние второстепенными, временными. В качестве вечных идеалов были приняты метафизически и религиозно понятые категории красоты, святости, истины и добра. Взамен социально-эстетической интерпретации этих понятий веховцы выдвинули их трактовку с позиции индивидуально-личностной, вместо концепции приверженности интеллигенции социальной демократии предложили концепцию автономии и самоценности ее высших интеллектуальных достижений. С этой точки зрения осуждались революционность и нигилизм, пустившие глубокие корни в России, за их «жажду преобразований» и якобы глубокое пренебрежение к национальной духовной культуре. Фундаментальным элементом культуры они считали христианскую религию. Их понимание христианства, однако, выходит за конфессиональные рамки, поскольку сфера его действия охватывает философию, искусство, мораль, право, политику. Осуждая атеистический социализм, они выступили провозвестниками религиозного возрождения 20 в., поставив во главу угла ориентацию интеллигенции на обновленное православие, в нем усматривалась основа будущего социального и культурного развития России. Критикуя материалистические и позитивистские учения 19 в. как не отвечающие духовным запросам 20 в., они обращали внимание на особую ценность идей славянофилов, Чаадаева, Тютчева, Соловьева, Достоевского, С.Н.Трубецкого – всего того, что Гершензон назвал «элементами национальной самобытности» в русской философии. Секретом шокирующего воздействия «Вех» на общество была, в частности, их интерпретация психологии «среднего интеллигента». Этот слой дал массу культурных деятелей, но он же породил людей амбициозных, беспочвенных и безнациональных, питающих свою же притеснительницу – бюрократию. Авторами «Вех» были подмечены оттенки интеллигентского образа мышления с его склонностью к крайностям (включая героизм), нетерпимостью, пристрастием к уравнительности, жаждой целостного радикального мировоззрения. Однако, призывая осудить «интеллигентщину», авторы книги сосредоточились гл. о. на критике, а не на позитивных разработках, и потому их призыв не нашел широкого отклика в обществе. Значение сборника видится прежде всего в том, что его авторы первыми из русских мыслителей сумели предвидеть трагические последствия тотальной идейной борьбы, которые неизбежно должны были наступить в случае разделения интеллигенции изнутри. Трудная историческая судьба «Вех» подтвердила как ошибочность, так и реальность ряда их предостережений.

Литература:

1. Вехи. Из глубины. М., 1991;

2. Келли А. Полемика вокруг «Вех». – Там же, с. 548–553;

3. Вокруг «Вех». Полемика 1909–1910 гг. – «Вопросы литературы», 1994, вып. 4–6;

5. Кувакин В.А. Религиозная философия в России. Начало XX века. М., 1980;

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *