Я воспитывал чувства в монастыре

«Забрали в армию» – антивоенная песня группы «Би-2» из альбома «#16плюс». Авторы – Лева Би-2, Шура Би-2 и Ян Николенко. Композиция стала третьим синглом с пластинки. На неё также снят видеоклип, премьера которого состоялась в сентябре 2014 года.

История и трактовка песни

Изначально музыканты планировали сделать третьим синглом с альбома «#16плюс» композицию «Блюз 16+». Однако, в последний момент они изменили свои намерения. Песня «Би-2» «Забрали в армию» была представлена слушателям в августе 2014 года, а её премьера состоялась в рамках программы «Чартова дюжина», что выходит на волнах «Нашего радио».

Релиз сингла совпал с усугублением кризиса на Украине и началом карательной операции Киева на Донбассе. Не исключено, что именно они послужили поводом к написанию песни. Ряд украинских СМИ использовал композицию в свою пользу, позиционируя ею как антивоенную и проукраинскую. Между тем, ехать с гастролями на Украину в рамках тура «#16плюс» группа отказалась, объяснив это тем, что в стране идёт война и ездить туда с песнями в такой момент безнравственно.

Сами музыканты никаких комментариев по поводу непосредственно песни не давали, предоставив почву для размышлений самим слушателям. В сопроводительном тексте к видеоклипу группа лишь пожелала поклонникам, чтобы их друзья всегда оставались друзьями. Произведение не стоит воспринимать в контексте лишь одного конфликта, вылившегося в гражданскую войну.

Официальный клип

Официальный клип «Би-2» «Забрали в армию» был представлен публике 24 сентября 2014 года. Сняла его режиссёр Ирина Миронова, неоднократно сотрудничавшая с коллективом и ранее. Благодаря вниманию СМИ и актуальности поднятой в песне темы клип довольно быстро набрал более двух миллионов просмотров.

Би-2 – Забрали в армию – текст

Я воспитывал чувства в монастыре,
Постигал Заратустру и Пуанкаре,
Но внезапно святые сменились в Раю
На зачистку святилищ

Забрали в армию.

Я, признаться, не думал, что может быть так:
Кто вчера был мне другом – сегодня мой враг.
Мы в прощальных объятиях стоим на краю,
Ведь в друг друга стрелять нас

Забрали в армию.

Над рекою пылает взорванный мост,
Нам победу над слабым бросают, как кость
В долгих поисках правды верим вранью
Дальше думать не надо

Забрали в армию.

Другие песни БИ-2

  • Три сантиметра над землёй
  • Компромисс
  • Хипстер
  • Девушки
  • Шамбала

Мне на днях задали такой вопрос. И вправду, почему? Многим непонятно желание вступить в это странное сообщество, уйти от мира, жить в зачастую плохих бытовых условиях, в замкнутом мужском или женском коллективе, при кажущемся отсутствии житейских и бытовых радостей. Что ж. У меня есть своя версия, которая по крайней мере объясняет лично мне, почему в монахи пошел бы лично я.
Ну, во первых, как мне кажется, в монахи идут по нескольким глобальным причинам.

1-я причина: неустроенность жизни

Такие люди идут в монахи (или трудники) от неустроенности его текущей жизни. Жена бросила, детей нет, жить негде, в миру себя не нашел + есть некий навык общения с церковью. И человек начинает «слоняться» по монастырям. Я недавно общался с одним мужчиной на эту тему, он говорит, что есть прямо такие вот профессиональные паломники от монастыря к монастырю.
Покушают, поработают, поживут недели две и дальше. Цель — прибиться к коллективу, поесть, поспать, интересно провести время, да и благодать человек ощущает. Он не готов бороться за стяжание личной благодати, но войти в общий фон, и так сказать, ощутить общую атмосферу места не прочь.
Некоторые уходят в монастырь, потому что недавно освободился из колонии, а на воле по сути и делать то нечего.

2-я причина: а вот потому что убедили

Это наиболее опасная причина. Зачастую архиерей, которому по той или иной причине надо привязать к себе молодого послушника, или наполнить епархию подконтрольным священством, охотно подстригает направо и налево, при этом включая всю мощь своего аппарата убеждения.
Молодой (или не очень молодой), но недавно пришедший к вере и потому еще горячий на эффекте новизны человек с удовольствием погружается в церковный антураж, млеет от церковных одежд, стихарей, клобуков с мантиями и зачастую вся эта церковно-блестящая аура оказывает влияние на решение человека. И хорошо, если человек все-таки Бога в душе имеет и взгляды у него более-менее в верном направлении, и такой монах рано или поздно в трудностях и бедах созреет до статуса настоящего подлинного глубокого монашества, в самом деле полного отречения от мира. Но иногда человек просто ломается, и тогда церковная среда порождает еще одну безмолвную трагедию, судьбу с неясными перспективами развития.

3-я причина: видение иного мира и отречение этого

Они изначально обладают способностью видеть иную реальность. Иная реальность, она прекрасна. Свобода, от которой захватывает дух, беспредельность, наполненность смыслом и самой жизнью.
И вот человек идет в монахи, именно потому, что видит там это…свободу…ведь у монаха послушание. Он не управляет своей жизнью. Он полностью доверяет свою волю настоятелю и Господу. В книге «Моя жизнь со старцем Иосифом» его послушник пишет следующее…
«Я был готов каждый день, каждый час уйти на небо…свобода была просто беспредельной. А чего мне было бояться?»
«Своей воли я не имел и исполнял послушание. Как я мог согрешить, если все делал только по благословению старца? Помыслы я открывал каждый вечер старцу. Ничего своего я не имел. Чего мне было страшиться? Я каждую секунду был готов к встрече с Господом».
Лично я мир вижу так. Вот есть нечто серое, унылое, осеннее, дождливое и мрачное, мир бессмысленных дел. Это наш текущий мир. Он куда то спешит, но куда — непонятно. Его цели не ясны, а методы противоречивы. Планете становится все хуже, людей все больше, а счастья все меньше. И если кто думает, что я просто не видел нормальной жизни — ошибаетесь. Все видел. И машины, и квартиры. Это все не более чем средства для быта, а не источник счастья.
А монастырь — я воспринимаю его как некий портал, как окно, сквозь которое видно ясное лазурное небо и золотые купола вечных храмов Царства Небесного. Это не просто образ. Он наполнен щемящей, тоскующей энергией, жаждой попасть туда. И из этого незримого окна веет поток такой прохлады, такого счастья, такого смысла.
Как будто ты — член тайного и древнего ордена с кучкой посвященных, у которых в руках есть техническое устройство, открывающее портал в мир сказки.
И поэтому тебе не интересно общаться с непосвещенными, их мир (при всем к ним почтении) такой узкий, такой маленький, такой боязливый, в то время как есть мир беспредельной свободы.
Вы себе просто представьте, что это такое — смотреть в глаза ангелу (а православные верят в существование ангелов и воспринимают их как своих небесных друзей, чистых как брильянт личностей, готовых на безраздельную любовь), и видеть там бессчетные миллионы лет его жизни, полное отсутствие страха, бесконечную свободу, любовь и беспредельную мудрость.
А ведь эти существа черпают энергию непосредственно у Господа. А ведь есть еще сам Господь, который сам как бездна, но в хорошем смысле, в котором все мысли и чувства просто тонут, и ты начинаешь на грани своего понимания видеть еще не рожденные будущие вселенные. И монах — тайный причастник этого мира, мира без страха и границ.
Наверное, монахам, истинным, настоящим, им — не интересно с нами, мирскими людьми. Они могут быть вежливы и любезны, но их цели, их пути настолько нереально далеки от наших, от земных, что мы ими воспринимаемся как странные тени в мире снов.
Да, монахи в монастырях убирают навоз, доят коров, сажают посадки, и ведут внешне вполне приземленную жизнь. Но те, кто видят иную реальность, ощущают и то, что монах внутри наполнен иной свободой, и его глаза отражают свет не этого солнца и ходит он под небом не этой планеты, он гражданин совсем иного Царства.
И это Царство прекрасно…И ему не будет конца.
Дмитрий Сиверс

На сайте Московского Патриархата 23 июня 2014 года опубликована вторая редакция проекта «Положения о монастырях и монашествующих». Первая была представлена для обсуждения 30 мая 2012 года и вызвала тогда же ряд замечаний автора настоящей статьи, главным образом в связи с умолчанием в нем о личном имуществе монашествующих и поступающих в монастыри (см. «НГР» от 20.06.12). Основная часть этих замечаний (кроме регламентации вопроса о личном имуществе игумена монастыря) была учтена разработчиками во второй редакции проекта. Вместе с тем в нем имеется и целый ряд противоречий и неопределенных формулировок в других аспектах жизни монахов.

В главе 7 проекта «Положения…», которая называется «Оставление монастыря или монашества», в пункте 7.1.1, с одной стороны, весьма подробно говорится о необратимости монашеских обетов. С другой – там же констатируется: «Оставление монашеской жизни ради мирских дел издревле воспринималось Церковью как нарушение нравственных и канонических норм и влекло за собой ряд последствий, отраженных в правилах и положениях церковных». При этом нет упоминаний об оставлении монашеской жизни «ради духовных дел». Такое умолчание фактически создает брешь, которая своим существованием опровергает обосновываемый в том же документе тезис о «необратимости» монашеских обетов.

Удивляет, что в проекте нет четко сформулированного, соответствующего букве монашеского обета целомудрия (девства) запрета на вступление монашествующих «в семейные отношения». Так, с одной стороны, в преамбуле к главе 7-й говорится: «Оставление монашества, согласно церковным канонам, является каноническим преступлением и подлежит определенному наказанию (епитимии), срок и мера которого определяется епархиальным архиереем с учетом особенностей каждого случая». С другой же стороны, в пункте 7.1.2 имеется фраза: «В современной церковной практике вопрос о действиях в отношении монашествующих, вступивших в семейные отношения, решается епархиальным архиереем по рассмотрении всех обстоятельств». При этом чуть выше сказано, что «отдельные святые отцы смотрели на брак таковых (то есть монахов, «поемлющих жен в общение брака и сожитие». – «НГР») с точки зрения икономии». Принцип же икономии состоит в неприменении церковных канонов или дисциплинарных правил в случае, если применение тех может вызвать соблазн; решение церковных вопросов с позиций снисхождения к соответствующим лицам.

В том же пункте 7.1.2 со ссылкой на церковные каноны говорится: «Если же инок или монах, находящийся в священном сане, дерзает оставить монастырь и вступить в брак после хиротонии, он извергается из сана». Однако нет упоминаний о монахах, находящихся в священном сане, но «дерзнувших вступить в брак после хиротонии» при несении послушания от священноначалия вне стен монастыря: служащих на приходах, в зарубежных духовных миссиях, преподающих в духовных учебных заведениях, а также возведенных в епископский сан. Для этих категорий, судя по букве проекта, возможны варианты с возможностью «семейных отношений».

Весьма неоднозначно сформулирован и пункт 7.3, в котором говорится о возможности «оставления монастыря без отказа от монашества». Он звучит так: «В церковной практике встречаются исключительные случаи, когда покидающий монастырь не имеет намерения отказаться от монашества. По рассмотрении всех обстоятельств епархиальный архиерей может дать благословение на оставление монастыря с сохранением права ношения монашеских одежд и монашеского имени, участия в Таинстве Евхаристии и, в будущем, совершения над таким монахом монашеского отпевания».

Согласно таким формулировкам, возможен следующий вариант: 1. Принявший монашество, покидая монастырь, не имеет намерения отказаться от монашества; 2. Он «вступил в семейные отношения» (см. формулировку вышеупомянутого пункта 7.1.2); 3. Такому лицу епархиальный архиерей по рассмотрении всех обстоятельств «может дать благословение» сохранить право «ношения монашеских одежд и монашеского имени, участия в Таинстве Евхаристии и, в будущем, совершения над таким монахом монашеского отпевания».

Таким образом, вопрос о монашествующих, «поемлющих жен в общение брака и сожитие», отнесен на усмотрение архиереев. И варианты решений о таких лицах, согласно букве рассматриваемого документа – от извержения из сана и назначения епитимии до оставления служить в монашеском образе. То есть монашествующие при определенных условиях (главное из которых, по существу – архиерейское «прощение, благословение и любовь»), согласно рассматриваемому проекту «Положения…», могут вступать в «семейные отношения». И обсуждаемый документ предоставляет широкие возможности для продолжения монашеского служения монашествующим, «поемлющих жен в общение брака и сожитие».

В том же документе обращают внимание и такие слова преамбулы к главе 7-й: «Принятие монашества является канонически необратимым». Зачем внесено слово «канонически»? С учетом сказанного выше ясно, что на практике возможны и варианты. Тем более если вспомнить об известной «игре канонами», сводящейся к тому, что церковными канонами можно обосновать буквально что угодно.

В проекте «Положения…» имеется и еще одно существенное новшество: облеченные в рясофор причисляются к монашествующим. Так, в той же преамбуле к главе 7 говорится: «Принявший пострижение любой степени (в рясофор, мантию, великую схиму) изменяет свой канонический статус и считается вступившим в монашеский чин». А в пункте 6.3.2 о рясофорном постриге говорится: «Вопрос о том, какой статус – мирянина или монашествующего – имеют получившие монашеский постриг, поднимался на протяжении многих столетий, в том числе в России». И далее сказано: «Причисление рясофоров к монашествующим основано на следующих свидетельствах…» (перечисляются литургические, канонические и святоотеческие свидетельства). Однако нет никаких упоминаний о том, что рясофоры, то есть постриженные в неполное монашеское пострижение, относятся к мирянам! При том что они определялись именно как таковые до 1917 года как в российском законодательстве, так и в определениях высшего органа церковного управления – Святейшего Синода. Так, согласно указу Синода от 21 июля 1804 года, запрещено было именовать монахами лица, постриженные в рясофор (Полное собрание законов Российской империи. Т. XXVIII. СПб., 1830. Ст. 21408. С. 463–464). В определении Святейшего Синода от 21–31 декабря 1853 года констатировалось, что пострижение в рясофор «пострижением в монашество ни в коем случае не может быть считаемо», а в определении от 8 августа 1873 года было сказано фактически то же: что постриженные в рясофор в монашеском звании не состоят и пользуются всеми правами, как и миряне (Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 209. Д. 1576. Л. 474–479 об.). Указом Синода от 9 сентября того же 1873 года послушникам монастырей было запрещено до пострижения их в монашество «носить иноческое одеяние и принимать другие имена, под опасением строгой за сие по закону ответственности, как за принятие не принадлежащего имени и звания» (цит. по: Самуилов В. Рясофор. (Историческая справка) // Прибавления к Церковным ведомостям. СПб., 1905. № 42. С. 1788–1789).

В целом, если обсуждаемое «Положение о монастырях и монашествующих» будет принято в существующем на сегодняшний день виде, церковная жизнь наполнится существенными новшествами.

Монах и его женщины

Нет-нет, это отнюдь не очередная байка о развратниках в сутанах. Просто я вновь собираюсь развенчать миф. Так уж сложилось, что в нашем представлении истинный монах — как и истинный католический священник — тот, кто абсолютно равнодушен к женщинам, а еще лучше — вообще не замечает их. Но, согласитесь, это почти автоматически вызывает сомнения либо в его здоровье, либо в таком же равнодушии к лицам одного с ним пола. Не отрицая правомерности таких сомнений в некоторых случаях, скажу о своих наблюдениях: многие монахи и священники вполне в состоянии оценить красоту женщины и даже — о, ужас! — влюбиться в нее. Вопрос лишь в том, приведет ли это к запретному для них результату. Почему вообще нужно считать, что все женщины в жизни всех мужчин исполняют одну и ту же роль — Евы, соблазнительницы и провокаторши? А любая влюбленность должна иметь некую потенциально греховную подоплеку? Сегодня я хочу рассказать о некоторых женщинах (да, о некоторых: вполне возможно, что их было значительно больше) одного монаха. О святых женщинах святого Франциска Ассизского. Во Флоренции святая Вердиана известна всем, но не столько из-за набожности флорентийцев, сколько по-человечески. Судьба этой женщины была горькой: ее имя носит женская тюрьма, расположенная в бывшем монастыре. По курьезному совпадению (или божественному Промыслу) сама святая Вердиана была узницей, но по собственному желанию.

Она принадлежала к знатной, но обедневшей семье и жила в доме дяди как экономка и домоправительница. Дядя оптом продавал продукты, в основном овощи и крупы. Однажды во время неурожая он временно закрыл свои лавки, чтобы поднять цены. Но когда пришли клиенты, готовые платить за продукты любую цену, склады оказались пусты. Это Вердиана раздала овощи и крупы беднякам. Дядя, естественно, страшно разгневался, потенциальные покупатели почувствовали себя обманутыми, а Вердиана провела ночь в слезах и молитве, поскольку дядю она все-таки любила и зла ему не желала. Утром склад оказался полон товаров. Честь торговца спасена, клиенты довольны, бедняки сыты. А Вердиана? Ее стали считать святой, но сама она почувствовала, что быть экономкой — не ее призвание. Она стремилась к покою и одиночеству. К тому же ее тяготило то обстоятельство, что пусть и во имя благой цели, но все же она совершила кражу.

Пытаясь разобраться в себе, Вердиана совершила паломничество в Испанию. Посетив на обратном пути Рим, она приняла решение: пришло время остаться в одиночестве, в неподвижности, замкнутости и темноте. Это будет жизнь, похожая на аскезу восточных монахов, но не в неприступных горах или бескрайней пустыне. Ее пустыня будет располагаться в сердце цветущей Тосканы. И не стоит думать, что это намного легче. Скорее наоборот: соблазн, который всегда перед глазами, преодолеть значительно сложнее, чем тот, который где-то за горизонтом или хотя бы за перевалом.

У подножья холма был ораторий святого Антония, знаменитого отшельника. Вот около этого оратория и соорудила себе крохотную келейку святая Вердиана. А построив, вошла внутрь и замуровала за собой дверь, оставив лишь форточку, через которую ей передавали хлеб и воду. Через нее же она исповедовалась и причащалась.

Вердиана провела в келейке 34 года — две трети своей жизни. Наверное, ни один суд в мире не смог бы назначить такое наказание за в общем-то незначительную кражу. Но это и не было наказанием. Просто Господь призывает Своих святых иногда весьма причудливыми способами. Ну, что ж, на то Его воля.

Вердиана мало с кем соглашалась общаться, даже из исповедников. Но к ней обращались нищие и бездомные, страдающие и сомневающиеся. Узница не могла помочь им материально, но поддерживала советом и собственным примером. Однажды ее посетил худой юнец, одетый в мешок с дырами для головы и рук и подпоясанный веревкой. Это был некий Франциск, пришедший из Ассизи. Для него, охваченного любовью к святой Бедности, опыт Вердианы, совершившей пусть не слишком важное, но все же преступление из милосердия к беднякам, был чрезвычайно важен. Допустимо ли таким способом бороться с бедностью? Да и надо ли вообще с ней бороться? Встреча с Вердианой стала для Франциска значительной вехой на его пути к святости.

О романтической — в самом высоком смысле слова — истории святых Клары и Франциска слышали, наверное, все. Но я повторю основные события. И если вы посмотрите на них непредвзято, не выискивая либо чрезмерную святость, либо тайную похоть, вы придете к весьма любопытным выводам.

Восемнадцатилетняя красавица Клара была очарована Франциском с первого взгляда. Они часто встречались, всегда тайно, в чем им помогала сестра Клары Агнесса и ее подруги. Клара, которую родители уговаривали задуматься наконец о замужестве, чувствовала необходимость принять решение. В решающем разговоре Франциск ей сказал: «Скоро Вербное воскресенье. Ночью ты выйдешь за городские ворота. Мы с братьями будем тебя ждать». Так Клара и поступила. «Вот и ты! Слава Богу!» — воскликнул Франциск, увидев ее в церкви. Он взял девушку за руку, и они медленно двинулись к алтарю. Перед ним все опустились на колени. Потом Франциск встал и спросил: «Клара, хочешь ли ты в смирении и бедности славить Бога?» — «Я жажду этого», — ответила Клара…

Один из братьев подал ей рубище — такое же, как на всех остальных. Девушка переоделась. «Это мой подвенечный наряд», — подумала Клара. Кто-то подал ей ножницы, и она остригла свои локоны. Ее охватили одновременно и стыд обнаженности, и упоительная свобода… (Это не мое больное воображение, это изложение книги Е. Ференц «Святая Клара Ассизская»). Не правда ли, ассоциации однозначны: это было венчание. С Богом? Не уверена. Во всяком случае, не только с Ним.

А потом Франциск устроил для Клары монастырь. И запер ее в нем с первыми насельницами — сестрой Клары Агнессой и подругой Боной. Франциск запретил им собирать милостыню, поэтому они практически не выходили за монастырские стены. Братья обещали приносить пищу и все необходимое. Сестры должны были пребывать в спокойствии и уединении, в молитвах и труде, чтобы мирские дела не мешали им. И больше Клара почти не выходила «в свет». В общину приходили новые девушки, — некоторых посылал Франциск, другие сами находили в нее дорогу. Так Клара стала матушкой. Так что эта необычная «семья» имела «детей», правда, в числе последних в некий момент оказалась даже мать Клары и Агнессы святая Ортолана.

Спустя десять лет после основания монастыря Франциск пригласил Клару к себе в Порциункулу. Это стало самым большим праздником в ее жизни. Собственно, за этот праздник она и заплатила всей своей жизнью. Дороговато? Не нам судить, хотя…

Франциск сказал Кларе, что в следующий раз они увидятся после его смерти. Так и вышло. Он умер 3 октября 1226 г. Братья отнесли его тело к монастырю Клары, чтобы она и другие сестры могли с ним проститься.

Вот, вероятно, и все. Как-то я услышала хорошую фразу: мужчина идет за Богом, а женщина — за мужчиной. Иногда мне жаль, что я не умею любить так, как Клара, иногда радостно, что меня любят не так, как Франциск… Читая литературу о Кларе и Франциске, я несколько раз наталкивалась на туманные упоминания о том, что в жизни Франциска после встречи с Кларой были еще две женщины. Одна из них, сестра Клары Агнесса, почти скрыта в блеске своей знаменитой сестры. Какие отношения связывали ее со святым монахом, понять очень сложно.

Агнесса была младшей сестрой Клары и одной из первых последовала за ней в монастырь. Хотя ей было всего пятнадцать лет, решение она приняла самостоятельно. Но если это не заразительный пример сестры, то что же? Что заставило юную, еще не «нюхавшую» жизни девушку, почти подростка, принять столь ответственное решение и быть верной ему всю жизнь? Тоже Франциск? Видимо… Агнесса стала, пожалуй, самой надежной опорой для молоденькой настоятельницы, но прошло семь лет — и младшая сестра, тоже одной из первых, основала новый монастырь и сама стала в нем настоятельницей. Остается лишь догадываться, стремясь удержать свое воображение в рамках почтительности к святым, что за этим крылось… Но святой Агнесса стала. А вот о второй — и последней, по крайней мере, в некотором смысле -женщине можно рассказать значительно больше.

Когда Франциск умирал в Порциунколе, его окружали не только братья. Присутствовала при этом и единственная женщина — не святая Клара, запертая в стенах монастыря, и даже не монахиня. Перед смертью Франциску захотелось увидеть рядом с собой женщину, другую женщину. Ему хотелось присутствия сердечного, сильного и более земного, что ли. Это было присутствие Якопы де Сеттесоли.

Якопа (или Джакома, или Джакомина) была знатной вдовой. Франциск встретил ее в Риме в 1219 г. (как раз тогда, когда Агнесса основала свой монастырь). Якопа — деятельная и жизнерадостная — приняла Франциска почти как сына, который был, правда, намного старше ее собственных детей. Если Клару можно сравнить с сестрой Лазаря Марией, забывавшей все во время проповедей Иисуса, то активная и решительная — впрочем, не менее сердечная и преданная — Якопа стала для францисканцев Марфой. Однажды Франциск подарил ей ягненка — как символ Спасителя. И что же? Она его вырастила, затем остригла и из шерсти сделала тунику для Франциска. Такой это был характер — Якопа стремилась все вокруг сделать полезным и удобным, и прежде всего для Франциска.

Непонятно почему, но Франциск, всегда звавший Клару сестрой, Якопу называл братом… Хотя ни в чем дурном вдову и мать двоих сыновей заподозрить нельзя.

Вот этого «брата» и захотел увидеть Франциск, лежа на смертном одре. Он послал за ней в Рим и попросил привезти ему простыню, воск для похорон и «что-нибудь съедобное из того, что она готовила ему в Риме». Якопа сразу же двинулась в путь.

В Порциункуле для нее была снята клаузура — запрет женщинам входить в монашеские помещения, — чего никогда не делали даже ради Клары. Вместе с полотном, воском и печеньем на меду Якопа привезла с собой вышитый и расписанный платок — часть ее приданного. Этим платком Якопа утирала пот с лица умирающего Франциска — последний жест последней земной любви. После смерти святого женщина больше не уезжала из Ассизи. Она все время проводила у его гроба, став примером покаяния и милосердия. И любви, по всей вероятности. Якопа умерла через тринадцать лет после кончины своего брата. Для нее была сооружена гробница в базилике святого Франциска, где она покоится по сей день.

Красивые, романтические истории… Как все по-человечески знакомо! Как легко представить себе на месте Франциска другого мужчину — отнюдь не монаха и вовсе не святого. Но может быть, в этом весь секрет? Святой Франциск со своими святыми Агнессой, Вердианой, Кларой, Якопой… Ну что, удалось мне показать вам монашескую жизнь в немного ином ракурсе? Только, дорогие дамы, прошу вас: не торопитесь стать близкой женщиной монаху или священнику! Это нелегкий путь, который к тому же совсем не обязательно приведет к святости. И если вы не готовы запереть себя в четырех стенах в женском коллективе ради одного счастливого дня с любимым, если не готовы десятилетия ждать с ним встречи, если не готовы смириться с тем, что у вас будут только духовные дети и что наряду с вами у него будут другие «невесты»…

Когда-нибудь при случае я расскажу о других святых женщинах — тех, которые шли за Богом совершенно самостоятельно и вели за собой других: как, например, Мать Тереза Калькуттская… ЛИТУРГИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

В этом году у католического, протестантского и значительной части православного мира очень ранняя Пасха — 31 марта. Значит, уже 17 марта в храме укутают фиолетовыми полотнищами все распятия и иконы с изображением Христа. А 24 марта

— Пальмовое, или, как его зовут в России, Вербное воскресенье в этот день в церкви освящают веточки вербы. Пальмовое воскресенье имеет и другое имя — Вход Господень в Иерусалим: в этот день Иисус с учениками пришел на празднование иудейской пасхи. Толпа встречала Его восторженными криками, расстилала перед Ним одежды и приветственно махала пальмовыми ветвями. С этого дня начинается Страстная неделя. В Страстной четверг (28 марта) вечером служится месса в воспоминание Тайной вечери, в ходе которой священник моет ноги двенадцати прихожанам (иногда, правда, не двенадцати и не прихожанам, а клирикам, но всегда мужчинам и почему-то по одной ноге). Во время этого богослужения звучат колокола и орган, которые не замолчат вплоть до Пасхальной всенощной; Святые Дары переносятся в «темницу» — временную дарохранительницу. Алтарь «обнажается» — с него снимают все покрытия. А после мессы совершается поклонение Святым Дарам.

В Страстную пятницу (29 марта) — день смерти Иисуса — к вечернему богослужению с икон и распятий снимают фиолетовые полотнища; в храме горят две свечи. Центр этого богослужения

поклонение кресту, которое начинается с того, что священство простирается ниц перед распятием; алтарь остается обнаженным — только на время причащения он покрывается скатертью и корпоралом. Устанавливается изображение Гроба Господня, к которому совершается процессия. С этого момента и до Пасхальной всенощной длится время особого воздержания и молчания.

В течение Страстной субботы алтарь остается обнаженным, но Святые Дары возвращаются из «темницы» на свое обычное место. Горят только две свечи. Фигура Христа во гробе накрывается белым покрывалом и устанавливается другое изображение -Христа Воскресшего.

И вот наконец Пасхальная вигилия (всенощная). Она начинается с Литургии света: во дворе храма разжигается костер, вокруг которого собираются прихожане. Свет в храме не зажигается, не горят даже свечи. К костру подходит священник с пасха-лом — специальной большой свечой, которая должна затем гореть во время богослужений в течение всего пасхального периода. В пасхале делаются пять отверстий — в память о ранах Христа, — в которые вкладывают зернышки ладана; на нем же -альфа и омега и число текущего года. Зажженный от костра пасхал вносят в темный храм, и прихожане зажигают от него свои свечи. Священник трижды провозглашает: «Свет Христов!», и включается свет. После этого начинается Литургия слова, в ходе которой возглашаются семь ветхозаветных и два новозаветных чтения. Если в эту ночь совершается чье-либо крещение, то далее следует освящение крестильного масла и благословение воды, затем само крещение. И заканчивается всенощная Литургией Евхаристии.

Там, где есть возможность, в воскресенье на рассвете совершается Крестный ход вокруг храма.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *